Читаем Самоубийство онлайн бесплатно
Снег шел уже четвертый день.
Выходить из квартиры не было никакого желания. Что я ел за последние дни? Не помню. Что пил? Не помню.
В квартире то и дело появлялись какие-то люди, выставляли бутылки, доставали нехитрую закуску и начинался праздник. Для них праздник, а для меня еще один вечер забвенья, сна без сновидений, жизни без жизни. Все существование сводилось к одному — быстро залить максимальное количество алкоголя в себя и вырубиться.
И в этот раз все шло по обычному сценарию. Мутные личности, мутные стаканы, полные «мутного» алкоголя.
«Задушевные» разговоры, хриплыми голосами, пропитанные перегаром и дешевым табаком. На закуску лук, хлеб, не первой свежести, и майонез, в качестве «запить» вода из-под крана. Нехитрый набор опустившихся людей, коими мы и являлись.
— Почему я тут, — иногда возникал вопрос в, уставшем от такой жизни, мозгу.
Ответа уже не было на него. Когда-то я искал причины, пытался подвести базу, но теперь все покрылось толстым слоем безразличия алкогольной зависимости.
Снег шел уже четвертый день. Или нет?
Встреча братьев и сестер прошла не очень хорошо, если я правильно понял.
Меня мучило дикое похмелье. За окном выла пурга, скрипели деревья, а в моей берлоге сидели брат и сестры. Удивительно чистый стол, избавленный трудами сестер от бутылок, грязной посуды и множества окурков, блестел остатками лакировки.
Люстра без абажура, била ярким светом лампочки прямо в больной мозг.
— Ну, здорово, — Сашка, старший брат, здоровый мужик, сидел, тяжело облокотившись на угол стола.
— Здоровей видали, — хрипло ответил я и сел на диване.
— Ты, Петька, не дерзи, — он вздохнул. — Сколько ты уже пьешь?
— Не знаю, — честно ответил я.
Младшая сестра всхлипнула и приложила платочек к глазам.
— Не плачь, Машка, нормально все будет, — я подмигнул ей.
Пошарив рукой около дивана, я выудил недопитую бутылку пива и, с удовольствием, потянул в себя противную на вкус теплую жидкость.
— Гадость, — констатировал я, поставив пустую бутылку на пол.
В комнате с отслаивающимися обоями, окнами без занавесок и, колченогими табуретами, вместо мебели, воцарилось молчание.
Тихо плачущие сестры, сурово молчавший брат, исподлобья, волком смотрящий на меня, все говорило о надвигающейся беде.
Я потер занывшую скулу.
— Помнит твоя морда, как прошлый раз ты у меня «лечение» проходил. Да? — Брат недобро усмехнулся. — Повторим пройденный урок?
— Пошел ты, Сашка, — во мне вспыхнула ярость, я вскочил на ноги. — Чего вы ко мне привязались? А?! Ну, бухаю и что? Кому от этого плохо?
— Тебе и нам, — он поднялся из-за стола. — Ты уже пропил все что мог!
Девки завыли, а я понял, что драки не избежать. Ну, как драки, брат на килограмм тридцать тяжелее, до сих пор в секцию бокса ходит, да и без похмелья он. Так что я буду бит в очередной раз.
Сестры повисли у него на руках.
— Сашенька, не надо!
Я усмехнулся, детский сад, честное слово.
— Не буду я его трогать, — он мотнул большой головой. — Собирайте его вещи, девчата, лечиться поедет придурок.
— Не чего собирать, — я хрипло рассмеялся. — Все ценное уже или пропили или умыкнули. Все что есть, то на мне.
В ближайшем супермаркете был куплен комплект зимней одежды на меня, пара комплектов нательного белья, перчатки и ботинки. Новенький рюкзак пополнился новыми мыльно-рыльными принадлежностями, блютуз-колонкой и простым кнопочным телефоном с сим-картой.
Тележка, с фирменным логотипом на ручке, забивалась кучей продуктов. Скоропортящиеся товары брат запретил брать, в корзину летели консервы, вакуумные упаковки и банки с консервантами.
Я ждал рядов с алкоголем, но мы их пролетели на полной скорости, на мое возражение, Саня сунул свой огромный кулак мне под нос.
— Только попробуй, сволочь!
Его взгляд не сулил ничего хорошего, и я отступил. Денег у меня все равно не было, сам себе я не смог бы купить даже бутылки воды. Поэтому я потерял интерес к закупу и ушел к машине на парковку.
Я курил, привалившись к борту джипа брата, мечтая оказаться в своей квартире, потому как народ, наверняка, долбится в дверь с бутылкой.
Клиника «Реабилитационный центр Доброй Воли» находился почти в самом центре города Аракчеев.
Хороший ремонт, тактичный и предусмотрительный персонал, симпатичные медсестры. Белый кафель на полу, светло-бежевые однотонные обои, на стенах коллажи «зависимых» с их исцелившимися копиями.
Противно.
Под присмотром Сашки, я проследовал в кабинет.
Хорошая, мягкая кушетка. Чистый, почти стерильный закуток здоровья. У окна, рядом с кушеткой, тренога для капельниц, уже заряженная тремя бутылками, неведомого мне, вещества. Медсестра, аппетитную фигурку которой облегал белый халатик, выступила навстречу.
— Ложитесь, пожалуйста, — она указала рукой на лежанку.
Я выдохнул многодневным перегаром прямо в лицо молодой медсестре:
— Не имеете права! Я не желаю!
Миниатюрная блондинистая девчуля, судя по глазам, ведь нижнюю часть лица скрывала медицинская маска, улыбнулась.
— Вы не беспокойтесь, пожалуйста. Мы лишь оказываем вам необходимую помощь.
В подтверждении ее слов, я получил весомый удар в правый бок от брата:
— Ложись, сволочь, — прохрипел он.
Я покорно лег, ведь выбора у меня теперь не было.
Она сделала шаг вперед и прицелилась иглой в сгиб локтя.
— Сейчас вам будет легче.
Я отключился.
Снег шел уже четвертый, долбаный день!
Достал этот снег. Этот кафель и эта стерильность клиники!
Гадкие кашки на завтрак, не менее гадкие куриные котлеты с пюре на обед и перловая каша с тушенкой на ужин. Хоть и с вариациями.
Задолбало!
Снег перестал идти. Наконец.
Я сидел в кабинете врача, что нудно рассказывал про вред моей пагубной привычки. Детально и в красках, расписывал про негативные последствия. Ха, как будто мне не было это известно. Чудак.
В мозгу пульсировала лишь одна мысль — выпить. Неважно чего, неважно как, лишь бы губы и глотку обжег спирт. Что бы голова закружилась, настроение вверх и весь мир в ярких красках…Зависимый. Черт, не так я себе представлял это состояние.
Доктор продолжал что-то бубнить и показывать картинки, а я ушел в свой мир, в котором нет места боли, злу и тревоги.
— Ну, что, Петрусь, — явно услышал я голос любимой, ныне покойной бабки. — Маесси?
— Маюсь, бабуль, — прошептал я в ответ.
— Ничего, Петрусь, быват так, сложно и трудно, но потом можно все побороть. Тока сдаваться нельзя.
— Не буду, бабуль, — я всхлипнул и утер нос рукавом.
— Ну, что ж ты будешь делать то! — Возмутилась бабка. — Скока раз тебе твердить, не надо рукавом соплю то тереть!
Я машинально пригнулся, ожидая удара полотенцем или тряпкой.
— Вы что? — Встрепенулся доктор.
— Да, так. Вспомнил кое-что, — ответил я и уперся взглядом в окно, за которым опять пошел снег.
Машина переваливалась на колдобинах, скрипела всем, чем только можно. Сашка остервенело крутил руль и переключал передачи. Из-под колес летела грязь вперемешку со снегом.
«Паджеро» надрывно ревя мотором, наконец, выбрался из очередной ямы и покатил, по вполне ровной дороге среди леса.
Почти всю дорогу до съезда с трассы мы молчали. Я лениво тянул чай из термоса и курил сигарету за сигаретой. Брат, набычившись, рулил машиной и, судя по его настрою, не был расположен к разговорам.
Однако когда машина весело покатила по заснеженной дороге, он вдруг повеселел.
— Помнишь, Петька, как мы пацанами пытались утечь из деревни? — Он весело на меня взглянул. — Ты тогда ногу еще поранил об пенек.
— Помню, — мне же лень было разговаривать, да и позитивного настроя брата я не разделял.
— А помнишь, — начал было радостно он.
— Я все прекрасно помню, — прервал его я и выщелкнул очередной окурок в приоткрытое окно. — Все помню, кроме одного, когда ты таким стал.
Саша скрипнул зубами, хмыкнул и перестал говорить и улыбаться.
Остаток пути мы провели в поной тишине.
Старый дом изнутри пах плесенью и лежалыми тряпками. Половицы страдальчески скрипели под ногами, когда я подошел к подслеповатому оконцу, затянутому паутиной и пылью, что собиралась многие года.
— Будет как-то так, — Саша, неловко переминаясь с ноги на ногу, зло на меня поглядел. — Пойми, старик…
— Не стоит, Сань, — я его прервал. — Я уже понял.
— Ну и отлично, — брат выскользнул за дверь и начал выгружать багажник "Паджеро".
Я вышел на старенькое, покосившееся крылечко и привалился к косяку, наблюдая, как на снег аккуратно ставились многочисленные коробки, банки и пакеты.
— Тут консервы, — Саша тыкал пальцем в очередной баул, — а здесь спальник и керосинка. Правда керосину мало, на первое время хватит, а там дров наколешь, печь растопишь. А там, глядишь, и зима кончится.
Я закурил и посмотрел выше машины и суетящегося брата.
Сразу за ветхими заборами заброшенной деревни, расстилалось поле. Огромное, искрящееся, нежным и нетронутым снегом. Сразу за полем, в трех-пяти километрах начинался лес, точнее непроходимая чаща, что тянулась на добрую сотню километров до самого Аракчеева. Пройти такое расстояние в одиночку, без лыж было сродни самоубийству. Полусгнивший остов старого трактора замер во дворе напротив, на поеденной коррозией крыше сидела ворона и разглядывала нас с братом.
— Давно тут никого не было, — брат, внимательно посмотрел на ворону. — Видно, людей не боится. Кыш!
Ворона тяжело и нехотя взлетела, направившись к темнеющему невдалеке лесу.
Саша выставил последний, самый тяжелый ящик и сел на его крышку, утирая пот с лысой головы.
— Здесь, брат, самое ценное, — он похлопал ладонью по окованному жестью боку ящика и усмехнулся. — Бабы, само собой, были против, но мы здесь оба выросли и знаем, сколько тут зверья всякого бродит.
Он тяжело поднялся и откинул крышку. Пошурудив в нем, выудил на свет старый батин чехол от винтовки.
— Папашкина!
Он вытащил из чехла старую двустволку-вертикалку и проворно ее собрал.
— Как часы работает. Представляешь, ружью пятьдесят лет, а состояние стволов как из магазина.
— Вещь, — безразлично подтвердил я и отшвырнул окурок в сугроб. — Ты бы лучше, хоть пару пива прихватил, нахрена мне этот ствол?
Саня зло посмотрел на меня и вытащил из ящика полторашку дешевого пива.
— На, — он плюнул себе под ноги и сел в машину. — Буду через месяц, не раньше. Не сдохни тут как собака.
Понятное дело, что полторашка пива для алкоголика, каковым являлся я, та доза, что распаляет страсть. Бутылка закончилась мгновенно.
Я перевернул и раскидал по снегу все привезенные братом вещи, но больше выпивки не нашел.
Я сидел на крыльце и тупо пялился на вещи. В мозгу плескалось две мысли — где в этой глуши достать алкоголя и судорожно вспоминал, как ставить брагу из подручных средств.
Тихо завибрировал и запиликал GPS-трекер на моей ноге, сообщая, что пришло время приема пищи и лекарств.
Я взглянул на часы, а потом с ужасом осознал, что солнце уже почти село.
Уже в полной темноте я закончил сбор разбросанных вещей и продуктов.
Под тихий свист пламени керосинки я уснул тревожным сном в спальнике на голом полу.
Поесть нормально не удалось, за ночь керосинка выжгла все топливо и погасла. Кости ломило от холода и сырости. Я проковылял к пакету с домашней едой, что подготовила жена брата, и наугад вытащил пирожок.
Съесть пирожок не представлялось возможным — на зубах скрипели хрусталики льда.
Трекер настойчиво требовал от меня прием таблеток. Тихо ругаясь сквозь зубы, я потрошил пакеты, пытаясь найти синий контейнер с лекарством.
— Твою мать, — я начал распаляться. — Где ты, падла?!
Мозгом я понимал, что злиться нужно на себя, ведь именно я вчера его куда-то сунул, но злость рвалась наружу.
Я рычал как раненый зверь и швырял ветхие "венские" стулья, что в количестве дюжины, какая ирония, достались мне в наследство вместе с домом.
Вспышка ярости прошла быстро, я начал задыхаться с непривычки и повалился на холодный пол. Не обращая внимания на довольно громкий писк трекера, я уснул.
А был ли он, первый день? Я уже не понимал ни черта. Я бродил по деревне, ломая заборы на дрова. Я был голоден и замерз. Третий пропуск таблетки — первое предупреждение от клиники, при повторном пропуске — блок пациента, что влечет за собой потерю вложенных в лечение средств.
А сколько их вложено? Миллион? Два? Плевать, родня мне не простит и рубля.
В печке весело запылал огонь, комната заполнилась едким горьким дымом. Блюя под крыльцо я вспомнил, что бабка всегда говорила "печку-то прогреть надо, сначала малый огонь, а как тяпло пойдёть, вали, сколько влезет".
Я рассмеялся от ощущения, что очень живо представил себе бабку, смешно выговаривающую слова.
Бабка, Прасковья Петровна, большая, грузная. Из-под юбки, которой всегда виднелись сползшие чулки, которая в любую погоду ходила в валенках и теплом платке.
Я заплакал от воспоминаний и словно почувствовал ее теплую и большую ладонь на голове.
— Ну, что Пятрусь, — я услышал ее голос, — опять набядокурил, поросёнок?
— Ага, — я шмыгнул носом и вытер его рукавом.
— Ну, что ж ты будешь делать то! — Возмутилась бабка. — Скока раз тебе твердить, не надо рукавом соплю то тереть!
Слезы моментально высохли у меня на лице. Я медленно повернулся.
Бабка стояла в метре от меня, уперев пухлые ладони в бока, скрытые кучей кофт, поверх которых была натянута ее любимая меховая "куцавейка".
— Чаво вылупился?
Я осел в снег, не веря происходящему.
— Ба, ты ж того…, — я покрутил пальцами в воздухе.
— Чаво таво? — Бабка насупилась.
Я шумно сглотнул слюну.
— Померла. Уж как лет десять на погосте лежишь.
— Вот охальник! — Она в сердцах плюнула и, недовольно бурча, потопала по расчищенной от снега дорожке, что вела к хлеву.
— Вот как есть, охальник! — Повторила бабка и скрылась в сарае.
Дрожащими пальцами я достал сигарету и закурил, сидя в снегу. Мой мозг лихорадочно пытался найти рациональное объяснение происходящему, но каждый раз все сводилось к галлюцинациям и алкогольному делирию.
— Ах, ты, едрить-мадрить! Он ишшо и курить начал! — Тихо подкравшаяся бабка огрела меня тряпкой по шее. — Вот уж я мамке то расскажу! От она тебя отлупит!
Я рванул в дом, спасаясь от галлюцинации.
Пока мое тело на автомате металось в дымной комнате, я думал о происходящем.
Когда ноги поднесли меня к порогу распахнутой настежь двери и в глаза ударил солнечный свет, отраженный от ледяного поля, я осознал, что сжимаю в руках отцовскую двустволку.
— Собственно, — мой голос стал хриплым и мне незнакомым, — если это галлюцинации на фоне алкогольного делирия, то оружие ей повредить не может? Нет, не может.
Я осторожно вышел на крыльцо и осмотрел окрестности.
— А если нет? — Я вел с собой разговор, что бы не сойти с ума окончательно. — Бред, это просто "белка". Сколько бухал? Год, два? Почти три. Вот и результат.
Бабка исчезла из двора. Ее не было и в доме и многочисленных сараях. Однако аккуратно почищенные от снега дорожки навевали тоску.
Трекер зло завибрировал, требуя отчета о выпитой таблетке.
