Читаем Ментальное пространство России онлайн бесплатно

«РУССКИЙ МIРЪ»

Русское православие, культура и политика базируются па двух источниках— западной и восточной мифологии.

Западная мифология отражена в античном римском мифе «вечного города», ставшего впоследствии идеологической основой европейской цивилизации. Восточная мифология основывается на библейской традиции и реализуется в мифе Священной книги.

В России эти два мифологических направления сошлись в едином потоке, что обусловило уникальное развитие русской истории.

В книге проведен анализ динамики воплощения восточной и западной мифологии в русской культуре и государственной идеологии, образующих общее ментальное пространство России.

Каждый народ интуитивно чувствует свое историческое предназначение и направление своего исторического пути. Древние римляне искренне верили, что они рождены править миром. У арабов до сих пор нет сомнений, что их языком говорит Бог. Русские же, пытаясь назвать себя и определить собственное предназначение, повторяют сакраментальную тютчевскую фразу— «Умом Россию не понять…», ощущая в этих словах величественную тайну и тягостный внутренний разлом.

В истории человечества, наверное, не было народа, так остро ощущавшего в себе состояние внутренней раздвоенности, народа ищущего счастья одновременно на небе и на земле, в идеалистических грезах религии и кровавых идеях революции, в одновременном желании богатой, спокойной, сытой, но при этом непременно духовной жизни.

Русский народ-богоносец, названный так в XVI веке монахом Фило-феем, утверждавшим, что «Москва— третий Рим, а четвертому не бывать», принял свое пророческое имя и согласился со своей мессианской ролью, повторяя слова псковского старца уже полтысячелетия. Это, впрочем, не помешало ему стать первым на земле народом, разбившим алтари и отменившим Бога ради светлого будущего, которое впоследствии оказалось лишь темным прошлым.

Классики великой русской литературы, кожей чувствовавшие странные и страшные ментальные вихри, зарождающиеся над огромной страной, вновь и вновь воссоздавали эту удивительную двойственность, как будто являющуюся человеку едва очнувшемуся ото сна и с ужасом видящему в зеркале свое собственное, но уже совсем иное лицо.

Слова поэтов, давших имя и характеристику народу, сказанные как будто бы вскользь, без нажима, без обличения, западают в коллективную память и повторяются в виде идиом, в которых каждый человек и весь народ видит и находит себя. Здесь пушкинский «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» соседствует с пушкинским же «народ безмолвствует», и все знают, что все это об одном и том же народе. И блоковское «Да, скифы мы! Да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами», но не одни, а со Христом «в белом венчике из роз», явившимся из другой поэмы, но из той же самой русской жизни. И у Достоевского святой бессребреник, князь Лев Николаевич Мышкин, лучшим другом своим имеет капиталиста и убийцу Парфёна Рогожина, а ницшеанствующий убийца Родион Раскольников любит святую проститутку Соню Мармеладову. Парадокс русской жизни состоит в том, что все это – сущая правда.

Лишь в русской истории могут одинаково почитаться лютые враги, жаждущие смерти друг друга— царь и декабристы, одновременно названные совестью нации. А сама эта коллективная совесть оказывается похожей на символическую птицу русского герба— двуглавого орла. Головы у этой двуглавой птицы смотрят в разные стороны.

Русский двуглавый орел рожден не только принципом двойственной монархической и религиозной власти, о чем говорит история его возникновения, но и глубоко интуитивным ощущением двойственности русской души. В России сошлись в едином потоке два мощных ментальных вихря – ветры Востока и Запада. Эти мощнейшие и разнонаправленные психологические потоки, рождавшие прежде, в разных частях света совершенно не похожие друг на друга цивилизации, над русской равниной и невскими болотами создали единое, но выходящее за рамки всякой однозначной логики общее психологическое пространство.

Являясь одновременно и Востоком, и Западом, Россия в конечном итоге оказывается ни тем, ни другим. События, в ней происходящие, труднообъяснимы как снаружи, иностранцами, так и изнутри, самим русским человеком, глядящим на свою жизнь то глазами западной цивилизации, то, восточной тирании.

Проблема русского менталитета— это объединение принципов восточного и западного мышления в одной удивительной культуре, странной политике и вечно умирающей от политической раздвоенности экономике.

Черты этой двойственности постоянно обнаруживаются в русской истории. Однако для того, чтобы отделить русский ментальный Восток от русского же Запада, нужно прежде отделить Восток от Запада в мировой истории и мифологии. Наиболее явно это разделение осуществляется по естественным цивилизационным направлениям «верха» и «низа», тоталитарной власти и коллективного демократического духа.

Мифология, а за ней культура и государственность Запада всегда создавались «снизу», народом, коллективом. Мифология и политика на древнем Западе всегда были общим делом. На Востоке же мифология и политика всегда начинались «сверху».

Родившаяся в древней Греции и Риме западная цивилизация у своих истоков всегда имела демократию и долго обходилась без тоталитарной монархической власти и тоталитарной религии— власти одного-единственного Бога.

Люди же Востока— например, арабы, в доисламский период, также были язычниками и жили в относительно демократическом обществе. Однако лишь монотеистическая религия и тоталитарная власть позволила им в раннем средневековье создать высочайшую культуру и относительно стабильное государство. Только услышав голос «сверху», голос Бога, озвученный устами пророка Магомета, как по мановению волшебного жезла превратившегося в царя, Восток пришел в движение и начал создавать культурное и цивилизационное пространство. В отсутствие же «голоса сверху» ничто не пошевельнется на бескрайних просторах Восточных пустынь и степей.

На Западе у каждого человека свой собственный «голос», оттого он не нуждается в тоталитарной власти, ибо внемлет себе, а не небу.

Языческий, западный миф Города, миф вечного Рима, рожденный вместе с самим римским государством, ведет западного человека по городским лабиринтам цивилизации.

Для великого философа, грека Аристотеля, человек по своей истинной природе горожанин. Для первого восточного средневекового социолога ибн Халдуна, человек по своей истинной природе бедуин, бездомный скиталец, нищий поэт. Его ведет по жизни миф Книги, священного Писания.

Город, для ибн Халдуна, – явление вынужденное, навязанное бедуину жизненной необходимостью, а оттого порочное, и, судя по всему, временное.

Несмотря на исторические перипетии связанные с географической миграцией глобального Восточного и Западного мифа, мифа Книги, спущенной «сверху», и Города, растущего «снизу», определявших ментальность людей различных культур, человек Запада всегда будет искать свой Город, а человек Востока, свою Книгу. Оставшись без них, и тот, и другой оказываются обреченными на медленную мучительную смерть.

Чего же ищет срединная, появившаяся между Востоком и Западом, Россия, пытающаяся совместить оба мифа и родить из них какую-то новую историю? Желает ли она создать книгу о Городе, или же написать историю Города, построенного по подобию Книги?

Подобное совмещение глазами внешнего наблюдателя – мифологический нонсенс, пугающий соседей и рождающий тяжкие трагедии на крутых поворотах долгого русского исторического пути. Однако, как показывает время, глубинная человеческая мифология не поддается изменениям. Она движется в сознании людей своими скрытыми внутренними путями и крайне трудно предсказать, куда выведет очередная, родившаяся в рамках этой мифологии, новая история.

Языческий период России нельзя назвать античностью. Русское язычество, в отличие от античной греческой и римской цивилизации, почти не оставило после себя никаких письменных следов. Чтобы вспомнить те давние времена, русским историкам приходится обращаться к иностранным свидетельствам.

Дохристианская Русь практически не знала грамотности и не писала своей истории, ибо ее не чувствовала. О русских язычниках писали их современники – арабы и византийцы. А. Н. Сахаров и В. И. Бугар-нов в «Истории России», ссылаясь на безымянных греческих (византийских) авторов, дают такую характеристику русских: «Правосудие у них было запечатлено в умах, а не в законах. Золото и серебро они столь же презирали, сколь прочие смертные желали его». «Племена славян имеют образ жизни одинаковый, имеют одинаковые нравы, любят свободу и не выносят рабства. Они легко переносят жар, холод, наготу тела и всевозможные неудобства и недостатки. Очень ласковы к чужестранцам, о безопасности которых заботятся больше всего».

Одновременно А. В. Карташев в книге «Очерки по истории русской церкви» приводит свидетельство араба ибн Даста о русских язычниках: «Все руссы постоянно носят при себе пики, потому что мало доверяют друг другу, и коварство между ними дело самое обыкновенное; если кому-то удастся приобрести хоть малое имущество, как уже родной брат или товарищ начинает завидовать и домогаться, как бы убить его и ограбить». Что же касается области плотских отношений, добавляет ибн Даст, то здесь царит такая необузданная животная похоть, которую даже трудно себе представить.

ВIX веке византийский патриарх Фотий, после очередного набега русских язычников на Константинополь, говорил о них в тоне, в котором обычно просвещенный римлянин отзывался о диких варварах: «Народ неименитый, народ не считаемый ни за что, народ, стоящий наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода на нас, незначительный, но получивший значение, униженный и бедный, но достигший блестящей высоты и несметного богатства. Народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынувший на наши пределы, как морская волна».

В этих словах читается не только презрение цивилизованного человека к дикарям, но и страх патриарха огромной христианской державы перед неизвестным диким северным народом. «Помните ли вы ту мрачную и страшную ночь, – писал Фотий, – когда жизнь всех нас готова была закатиться вместе с закатом солнца, а свет нашего существования поглощался глубоким мраком смерти? Помните ли вы тот час, невыносимо горестный, когда приплыли к нам варварские корабли, дышащие чем-то свирепым, диким и убийственным. Когда море тихо и безмятежно расстилало хребет свой, доставляя им приятное и вожделенное плаванье, а на нас вздымая свирепые волны брани. Когда они проходили перед городом, выдвигая пловцов, поднявших мечи и как бы угрожая городу смертью от меча…».

Во время осады Константинополя патриарх вышел на крепостную стену с образами святых, после чего началась буря, разметавшая русские корабли и князья Аскольд и Дир (очевидно норманны по происхождению), приведшие русское войско к византийским берегам, отправились восвояси. По преданию, после этого похода Аскольд и Дир еще до княгини Ольги и князя Владимира, очарованные мощью и великолепием Византии, а также, возможно, чудом освобождения Константинополя, приняли христианство.

Впоследствии, в начале XII века, уже в христианской Руси, монах Киевско-Печерского монастыря Нестор напишет первую летопись «Повесть временных лет», пронизанную совершенно новым, прежде не ведомым язычникам ощущением течения времени и движения истории, рожденным новой христианской «исторической», эсхатологической религией. Лишь к этому времени, несмотря на многовековой языческий период, на Руси впервые встанет вопрос— кто такие русские, откуда они, куда идут и чего ищут?

Мифологический мир дохристианской Руси являл собой замкнутую Вселенную, вечную и неизменную, цикличную, пульсирующую и не предполагающую никакого развития. Два верховных бога управляли этим миром – Перун и Велес.

Перун— начало светлое, доброе, обитает наверху, на небе, на горе – бог дождя и сил природы.

Велес живет внизу, змееподобен, сила темная, похищает скот и людей, может обратиться любым живым существом, в том числе и человеком.

Эти два полярные божества создают русский грозовой миф. Перун за злокозненные дела преследуя Велеса, мечет громы и молнии, расщепляет деревья, разбивает камни, настигает его, побеждает, после чего небо освобождается на землю проливным дождем, орошая поля и питая водой озера и реки. В этом мифе явно и зримо присутствует физическое ощущение человеком вечных циклов природы и своего собственного физиологического существования, напряжения и освобождения, жизни и смерти, добра и зла, естественной человеческой сексуальности и деторождения. Здесь все возвращается на круги своя, Велес вновь воскресает, восстает из небытия, и снова побежден, и снова сладостное блаженство освобождения природы, и так до бесконечности.

Все течение жизни, заключенной в глобальный грозовой миф, управлялись мифологическими, абстрактными, но для русского человека совершенно реальными понятиями, как Лихо, Доля, Правда, Кривда, Смерть, или Горе-злосчастье.

Мир, где жил русский человек, был густо населен разными существами, обитающими рядом, по соседству: домовыми, водяными, лешими, кикиморами, бабой-ягой и кощеем бессмертным. Их дыхание, топот, шепот, визг слышны за каждым кустом, на болоте, в лесу, даже дома в сенях.

Это обостренное ощущение живого мира, подвижного, меняющегося, осмысленного, разделенного на добро и зло, на красоту и уродство, мира языческой реальности, не исчезло и с появлением христианства, сохранившись не только в средние века, но дожив и до наших дней в детских сказках и народных праздниках.