Читаем На всякий случай. онлайн бесплатно

Почти двадцать лет, все то время, что у нее была бакалейная лавка, мама держала свой револьвер на полке рядом с кассой. Старый Кольт, наподобие того, каким размахивали ковбои в вестернах, что показывали в кино по субботам (только меньших размеров), всегда был наготове — на всякий случай.

— На какой случай? — раз за разом спрашивала я маму.

Рядом с Кольтом лежала небольшая коробка из-под сигар — хранилище для серебряных долларов, которыми иногда расплачивались покупатели. Каждый раз, когда коробка наполнялась, мама и я торжественно относили ее в банк, где тяжелые серебряные кругляши превращались в лиловые цифры, записанные аккуратным почерком кассира на моем сберегательном счету. Для меня коробка из-под сигар и револьвер всегда были запретной зоной.

— На случай неприятностей, — отвечала мама.

До того, как папа и я приехали сюда, мама — вообще-то она была мне мачехой — в одиночку управляла маленькой лавкой в небольшом городишке Уэст-Сайпресс, на северо-западе Луизианы. Она работала по двенадцать часов в день ежедневно, кроме воскресенья, открывая лавку с раннего утра и закрываясь только с темнотой. Так она проработала всю трудную декаду 1930-х, так прошли и 1940-е.

Потом же случилось вот что: мой папа купил билет на «Грейхаунд», в кармане у него были мамины письма, а на коленях ерзал плачущий ребенок, то есть я — и отправился из Нью-Йорка на юг. Моя настоящая мама умерла, когда мне было две недели от роду — в общем, папе была нужна жена, а мама мечтала о ребенке. Посредством почтового ведомства Соединенных Штатов папа с мамой достигли условной договоренности, а спустя три дня после того, как папа вышел из автобуса в самом сердце Юга, соглашение из предварительного превратилось в окончательное.

Нельзя сказать, чтобы папа был для мамы незаменимым помощником, когда дело касалось лавки. Он был застенчивым. Он был янки. Он заикался. Но даже так, он всегда находил время, чтобы дать маме отдохнуть от ее работы в магазинчике.

Они довольно быстро пришли к удобной схеме: она открывала лавку ранним утром, затем папа ее подменял на добрую часть дня. С приближением сумерек она закрывала лавку, и занималась бумажной работой, подсчитывая баланс. Летними вечерами, когда темнота приходила позже, она оставляла дверь приоткрытой, время от времени продавая желающим мороженое.

В один из таких летних вечеров, в тот год, когда мне исполнилось девять, мама сидела на высоком металлическом стуле за кассой, разбираясь со счетами. Папа ушел в город сыграть со своими приятелями партию-другую в домино. Сгущались сумерки, время приближалось к восьми, но мама свет не включала, стараясь экономить электричество.

Я тоже занималась бухгалтерией, опорожнив сигарную коробку и раскладывая свои серебряные доллары стопками по десять монет. Затем я в сто тысячу первый раз спросила маму о револьвере.

— Нет, неприятностей пока не случалось. Пока, — она отвечала медленно, как будто не обращая внимания на мой вопрос.

— Но ведь они могут быть?

Мама покачала головой: — В этом мире не существует такого понятия, как излишняя предосторожность.

При этих словах у меня холодок пробежал по спине; я немедленно пожалела о том, что спросила. Темный силуэт мамы возвышался надо мной. Я была единственным ребенком. Я не хотела быть осторожной. Я не хотела ни о чем беспокоиться. Я соскользнула со своего стула и побежала к выходу из лавки, туда, во внешний мир.

По пути я переступила через пару красных червяков, которые так и не успели переползти через остывавшую от дневного солнца бетонную площадку. Затем я посмотрела направо.

Если неприятности и надвигались на нас, то прийти они могли только оттуда. Не потому что там был север — хотя и это тоже — а потому, что там были кварталы. Цветные кварталы. Именно так все называли тот район, который начинался за дренажной канавой рядом с нами.

— За этими цветными нужен глаз да глаз, — предупреждала мама. — Они уворуют у тебя все, ты и опомниться не успеешь.

Почему, думала я, люди будут воровать, если им достаточно просто прийти в наш магазин, без цента в кармане и попросить что им нужно? Пакет кукурузной муки, три ярда бумазейной ткани в клеточку или пару шариков мороженного из бочки, такой глубокой, что я никогда не могла дотянуться до ее дна. Мама или папа запишут покупки в специальную кредитную книжку с именем покупателя, а люди потом заплатят, как смогут.

— Кто уворует? — спрашивала я маму. — Когда? Что они украдут?

Она поджимала губы: — Эмма, не спорь со мной. Я знаю, о чем я говорю.

На тротуаре было светлее, чем в лавке. Цистерна с керосином, нагревшаяся за день, постепенно остывала, тихонько потрескивая. Что-то в этом времени суток было такое, что заставляло меня задумываться о том, почему я одна. Я хотела сестру. Или лучше брата, старшего брата. Кого-нибудь с кем бы я могла играть, когда все дети отправлялись ужинать. Но у меня не было ни брата, ни сестры — и мама мне сказала, что и не будет. По ее словам, этот мир настолько ужасен, что притаскивать в него еще одного ребенка у нее нет никакого желания. Вот потому-то она и хотела, чтобы у нее была я, поскольку я-то уже была в этом мире.

Интересно, почему этот мир настолько ужасен?

Я начала играть в «классики». Раз, два, три — на одной ноге. На двух — в двойной клетке. Четвертая — снова на одной. Я уже собиралась сделать крученый прыжок, на последнюю двойную (самый сложный маневр, потому что при этом нельзя заступить на линию), как заметила двух цветных мальчишек, которые медленно шли в мою сторону.

Я этих ребят видела тысячу раз, хотя имени до сих пор не знала. Один из них был мне ровесником, второй — на год старше. Я знала, что они жили в самом первом доме, который стоял за канавой — небольшом, некрашеном, с наполовину провалившимся крыльцом. Иногда, играя со своими друзьями в ежевичных зарослях у канавы, я видела этих мальчиков, но мы никогда не заговаривали. Они ходили в школу для цветных, и мы жили в разных мирах, располагавшихся по разные стороны узкой полоски грязной воды.

Пройдя мимо меня, они вполголоса пробормотали «прошу прощения», и проскользнули в магазин.

Я поднялась на ступеньки и смотрела сквозь проволочную сетку на двери, как они направились к большому квадратному ящику с прохладительными напитками. Ящик был заполнен водой со льдом, не совсем ледяной-ледяной, но все же достаточно холодной, чтобы от нее заныли пальцы, когда ты тянулся за бутылкой с содовой. Мама оторвалась от своих счетов и уставилась на мальчишек.

Я задумалась: неужели она вытащит свой Кольт и застрелит их, если они попытаются что-то стянуть? Нет, ну конечно, нет. Она, наверное, просто прикрикнет на них. Голос мамы всегда мне напоминал пожарную сирену, даже когда для этого не было особых причин.

Мальчишки так и стояли, никак не решаясь сделать выбор. Мама встала со стула, и подошла к ним. — Что вам надо? — спросила она, возвышаясь над ними. — Выбирайте скорее, и закрывайте ящик.

Ребята что-то пробормотали, я не расслышала что; я увидела, как мама наклонилась над ящиком и выудила из него две мокрых бутылки: одну — апельсиновый «НиХай», другую — «Дэлавер Панч». Мама холодной воды не боялась. Она была жесткой женщиной. Она часто мне рассказывала, как росла на ферме.

— Жизнь — это не чаепитие, Эмма, — говорила она. — Чем скорее ты это поймешь, тем лучше.

Мальчики вытащили свои носовые платки, развернули их, и вытряхнули запрятанные в них монеты. Мама пересчитала эти центы дважды, положила их в кассу, и не спускала глаз с мальчишек, до тех пор, пока они не вышли из магазина.

Мамой быть безумно тяжело, подумала я. Всегда ожидать неприятностей, всегда быть готовым упредить что-то, прежде чем оно навалится на тебя. Я только смотрела на нее — и то уставала. И напрягалась. Ее осанка просто кричала: «Неприятности!»; ее пальцы ни на минуту не останавливались, все время что-то пересчитывая, записывая. «Неприятности повсюду, они всего лишь выжидают момента».

Как, например, выжидал момента таракан, с большими страшными усами, время от времени бегавший по другому концу ступеней, на которых я стояла. Я видела трупики этих тараканов, раздавленные чьими-то ногами, их внутренности напоминали мягкий белый сыр. Я даже не знала, что хуже — раздавленный таракан или живой. Но я твердо знала, что я не желаю, чтобы таракан бегал по моим ногам, не говоря уже о том, чтобы он забрался в мои сандалии. Я спрыгнула со ступенек. Пожалуйста, мистер Таракан, гуляйте, сколько влезет.

По улице проехал зеленый Бьюик, огромный двухцветный автомобиль, с большими хромированными сверкающими бамперами. Я часто сидела на крыльце, наблюдая за автомобилями на улице; Бьюик был моей любимой машиной. Когда я стану взрослой, у меня обязательно будет Бьюик, думала я.

Как-то раз я сказала маме об этом, но она покачала головой: — Почему тебе все время нравятся вещи, которые очень дорого стоят, Эмма? Ты должна научиться экономить.

Но я же экономила. В банке лежали столбики серебряных долларов, которые мы с мамой туда относили. Моих серебряных долларов.

— Эй, девочка!

Вздрогнув, я обернулась. Я не слышала ничьих шагов. Но на меня уставилась пара бледно-голубых глаз, холодных как тот лед, что плавал в ящике с Кока Колой. На глаза падала копна длинных светлых волос. По возрасту молодой человек, наверное, был ровесником маминого племянника, Эй Джея: восемнадцати, девятнадцати лет от роду. Но я раньше никогда не видела его в нашем районе.

— Чем занимаешься? — спросил он.

— Ничем, — ответила я и на всякий случай шагнула обратно на ступени.

— Ты идешь в лавку?

— Ну, почти, — ответила я. — Когда мама будет ее закрывать.

— О-о-о, — протянул он. — Понятно, это магазин твоей мамы. А ты ходишь снаружи, держа оборону.

Я не совсем поняла эту фразу, но догадалась, что он шутит, из-за его протяжного «о-о-о» и улыбки. Во рту у него светились ровные крепкие зубы.

Парень стоял у крыльца и улыбался. Вокруг его ног, затянутых в голубые джинсы начали кружиться светлячки. На нем была рубашка в голубую и белую полоску, с короткими рукавами. Края рукавов были закатаны, и я видела, как под его веснушчатой кожей на руках перекатывались большие крепкие мускулы. Что-то в нем было, что-то такое, что заставляло волноваться. Как в моем кареглазом кузене Эй Джее — от него у меня перехватывало дыхание. Каждый раз когда я видела Эй Джея, время от времени приезжавшего к нам в гости, я чувствовала себя немного сумасшедшей — мне хотелось забраться на стог сена и спрыгнуть с него: я бы немного полетала, думала я, потом бы взлетела еще — и приземлилась бы прямо на руки Эй Джею.

Сейчас же я просто отпрыгнула со ступеней обратно на тротуар: — Я не держу никакую оборону или что там еще, — сказала я. Затем я сделала полный оборот, как будто на мне был мой танцевальный костюм с белым верхом и алой юбкой, а не выцветшие голубые шорты и желтая блузка.

Парень улыбнулся еще раз:

— А твоя мама, она продает Кока Колу?

— Конечно, продает, — гордо ответила я. — Холодную как лед.

— Ну, тогда, с твоего позволения, я полагаю, что куплю себе бутылочку, — он открыл сетчатый экран, затем остановился, и обернулся ко мне, придерживая дверь, как настоящий джентльмен. — Ты не передумала насчет того, чтобы зайти в лавку?

Я кивнула.

Мама уже включила свет над конторкой. На столешнице лежала оберточная бумага для монет, красная и синяя; поодаль выстроилась сдача — аккуратными серебристыми и медными столбиками. Заслышав дверной колокольчик, мама подняла глаза. Единственная лампочка блеснула отражением в ее очках. — Я могу чем-то вам помочь? — обратилась она к молодому человеку.

— Конечно, можете, — ответил он. — Вот эта ваша малышка сказала мне, что вы продаете самую холодную Кока Колу во всем квартале.

Если честно, то я этого не говорила, но мне очень польстили его слова.

— Хм, я этого и не знала, — улыбнулась мама, кинув на меня взгляд.

— Не возражаете, если я сам? — парень открыл ящик со льдом, вытащил бутылку, откупорил ее и одним глотком выпил сразу половину, его кадык скакнул вверх и вниз. Он вытер губы ладонью. — Хорошее у вас тут место, ну на редкость хорошее.

На самом деле наш магазинчик был тесным. Шесть сотен квадратных футов были заставлены рядами консервов, мясным прилавком, пакетами с молоком, газировкой, мороженным, рулонами материи, мешками с мукой, ящиками с фруктами и овощами. На двух больших стеклянных витринах золотой краской, с черным ободком было написано:

— Что вы, спасибо, — ответила мама.

— Я обожаю наш магазин, — сказала я.

А почему нет? Мне даже не нужен никогда был игрушечный домик — у меня был свой, с настоящими людьми, которые давали мне настоящие деньги, и я звенела кассовой машиной, украшенной орнаментом, и нажимала на настоящие клавиши из слоновой кости с пропечатанными на них номерами. Я любила сидеть на этом высоком стуле за кассой, там, где сейчас сидела мама. Особенно мне нравилось то, что рядом располагался прилавок со сладостями. Шоколадные плиточки «Херши» с орехами — о, это было мое любимое лакомство. А еще там были вафли «Некко» с лакричным вкусом, миндальные конфеты и многое, многое другое.

— Я всегда хотел иметь собственный магазин, — сказал парень, сделав еще один глоток.

— О, нет, что вы, — ответила мама. — Это очень тяжелая работа. С виду-то все просто, но на самом деле — нет.

— Да, я не боюсь работы.

— Ну, конечно нет, — сказала мама. — А чем вы занимаетесь?

Мы ждали ответа. Он наездник в родео, неожиданно подумала я. Теперь, когда я рассмотрела его повнимательнее, я увидела в нем сходство с одним ковбоем, который прошлым летом выступал в родео, укрощая дикого мустанга.

Однако молодой человек не ответил. Он кивнул в сторону двери, которая вела в сторону наших жилых комнат в задней части магазина: — А вы с дочерью там живете?

Я вклинилась, прежде чем мама успела ответить:

— Живем. Я, мама и папа. Но папы сейчас нет. Если вы хотите его найти, то вам надо пойти на Трентон-стрит, он там играет в домино со своими друзьями.

Мама неожиданно резко шлепнула меня по плечу. Я уставилась на нее в изумлении — что случилось?

— Да ну? — молодой человек опять улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

— Так чем вы занимаетесь, я не расслышала? — спросила мама опять, с какой-то странной интонацией, которую я прежде не замечала.

— Я-я-я-я-я? — он засмеялся, протянув это слово даже длиннее, чем свое «О-о-о!» ранее. И одним неуловимым движением, как у танцора, он осушил бутылку Кока Колы, с громким стуком поставил ее на стойку, обернулся, захлопнув входную дверь, и свободной рукой защелкнул задвижку.