Читаем Женщина из дома с олеандрами онлайн бесплатно

В 1854 году Япония отказалась от политики самоизоляции, которой придерживалась долгие 150 лет. Это повлекло за собой огромные изменения во всех сферах жизни страны — политике, экономике, культуре… Стремительно менялась жизнь людей, облик городов, общественный уклад. Страну покрывала сеть железных дорог, строились заводы, порты, здания в европейском стиле. Преобразовывалась система образования и здравоохранения. Интеллигенция того времени активно изучала языки и переводила на японский множество западных произведений — как научных, так и художественных. Образованная молодежь отправлялась на заграничные стажировки в Америку и Европу, вовлекалась в новые сферы деятельности, связанные с развитием международных отношений и преобразованиями страны, вела просветительскую работу.

Разумеется, перемены, нахлынувшие после 250-летней изоляции страны, не могли не повлиять и на развитие национальной литературы — в Японии возникают новые литературные жанры и направления, а изменившаяся социальная обстановка дарит писателям новые темы и сюжеты для их произведений. Неудивительно, что XIX–XX века подарили японской литературе целую плеяду чрезвычайно интересных и значимых писателей, которые черпали вдохновение как из произведений японской классической литературы, так и из работ западных писателей, создавая при этом нечто новое и уникальное, — так появилось то, что мы зовем сейчас «современной японской литературой».

Японская литература этого периода достаточно известна в России — в свое время было переведено множество работ таких знаменитых японских писателей, как Нацумэ Сосэки, Акутагава Рюноскэ, Осаму Дадзай и другие. Однако, к сожалению, многие талантливые и яркие писатели XIX–XX веков так и остались неизвестны русскому читателю. Переводы на русский язык работ Куникиды Доппо, который внес огромный вклад в развития японских романтического и реалистического направлений в литературе, уже почти невозможно найти — так давно они издавались. Практически не встретить на русском языке работ крупнейшего автора авангардной литературы Юмэно Кюсаку. Из творчества писателей японской литературной школы декаданса «Бурайха» середины XX века переведены лишь произведения Дадзая Осаму, в то время как другие ее представители, такие как Сакагути Анго и Ода Сакуноскэ, не менее интересны и несправедливо обойдены вниманием переводчиков. Практически не были представлены на русском языке и такие значимые писатели, как китаевед, ученый и общественный деятель первой половины XX века Накадзима Ацуси, известный своими рассказами о Древнем Китае и Микронезии, а также Ёкомицу Риити, основатель и руководитель сформировавшейся в довоенное время группы неосенсуалистов, один из членов которой, Кавабата Ясунари, стал первым японским лауреатом нобелевской премии по литературе.

Данный сборник призван исправить эту ситуацию и познакомить русскоязычного читателя с рядом неизвестных в России значимых и интересных японских писателей XIX–XX веков. Рассказы, представленные в сборнике, очень разнообразны по жанрам, литературным направлениям и стилистике, и это разнообразие, на наш взгляд, как нельзя лучше характеризует японскую литературу того времени.

Выдающийся японский писатель Куникида Доппо (наст. имя Тэцуо, 1871–1908) родился в семье разорившегося самурая. Жизнь его была полна превратностей и бесконечных поисков себя. В 1891 году за критику администрации его исключили из Токийского специального училища (ныне Университет Васэда), где он учился на английском отделении. После этого Доппо занимался журналистикой (и даже основал в 1892 году журнал «Сэйнэн бунгаку» — «Литература для юношества»), преподавал, успел побывать военным корреспондентом, но нигде не задерживался надолго. В начале 1890-х годов писатель принял христианство.

В 1897 году Доппо дебютировал как поэт-романтик. В то время он испытывал глубокое влияние У. Вордсворта. Кроме того, японский писатель высоко ценил и русскую литературу — например, он восхищался Тургеневым и его описаниями природы. Наиболее ярко в творчестве Доппо стилистика романтизма выражена в рассказе 1904 года «Весенняя птица», в котором он повествует о бессилии человека перед судьбой. Романтические произведения Доппо оказали большое влияние на становление этого направления в японской литературе.

В дальнейшем Куникида Доппо отошел от романтизма и обратился к другому направлению — к натурализму. Его поздние произведения изображали жизнь беднейших слоев населения, были проникнуты идеями гуманизма, протестом против социального зла и полны искренности. Доппо — ярый поборник правды — ненавидел ложь и глубоко сочувствовал своим персонажам, о тяжелой доле которых знал не понаслышке, так как и самому ему приходилось жить без гроша в кармане.

Шесть-семь лет назад мне случилось поработать преподавателем математики и английского языка в одной провинции. В тех местах находилась гора под названием Сирояма, покрытая густым лесом. Хотя и не слишком высокая, она была богата великолепными пейзажами, и я всегда поднимался на нее во время прогулок.

На вершине горы сохранились развалины замка. Вьющиеся растения опутывали высокую каменную ограду, окрашивая ее в пурпурный цвет, и это было невыразимо прекрасно. Место, где в старину стояла главная башня замка, стало ровным плато и с течением времени сплошь заросло карликовыми соснами и летней травой. Теперь оно представляло собой печальное зрелище, с первого взгляда побуждающее с ностальгией подумать о прошлом.

Мне случалось несчетное количество раз, примяв траву, ложиться на землю в этих местах и, глядя поверх меланхоличных лесов, сотни лет не знавших топора, любоваться окрестными деревнями.

Я помню, как в конце осени, в одно воскресенье после полудня, хотя небо было чистым и ясным, словно водная гладь, дул сильный осенний ветер и лес на горе Сирояма громко шумел. Я по обыкновению забрался на возвышенность и читал принесенную с собой книгу, наблюдая за тем, как заходящее солнце заливает светом находящиеся в тени деревенские окрестности, когда неожиданно услышал голоса. Подойдя к краю каменной стены, я взглянул вниз. Там не было ничего особенного: три девочки собирали сухие ветки. Из-за сильного ветра добычи у них было много, и, таща ее на плечах, они тщательно обыскивали окрестности. Им было лет по двенадцать-тринадцать — должно быть, крестьянские дети из какой-то окрестной деревеньки, — и они собирали ветки, дружно переговариваясь я напевая что-то.

Я еще какое-то время наблюдал за ними, а затем вновь вернулся к книге и вскоре и думать про них забыл. Как вдруг, удивленный внезапным девичьим возгласом, взглянул вниз: три девочки, словно испугавшись чего-то, с ветками за спиной в спешке убегали прочь, и их фигуры мгновенно скрылись за каменной стеной. Это показалось мне странным, и когда я внимательно присмотрелся, то увидел, что кто-то приближается ко мне сквозь густую траву из глубины темной чащи, где не было ни тропинки. Сначала я не понял, кто это, но когда тот вышел из леса и показался у подножия стены, я увидел мальчика лет одиннадцати-двенадцати. Одетый в темно-синее кимоно, перевязанное белым поясом, он по виду не был похож ни на городского, ни на деревенского ребенка.

Держа в руках толстую палку, он пристально оглядывал окрестности, и, когда мальчик поднял голову, наши взгляды невольно пересеклись. Ребенок внимательно осмотрел меня и заулыбался. Эта была не типичная детская улыбка. По его виду, начиная от круглого белого лица и заканчивая широко распахнутыми глазами, я сразу понял, что это необычный ребенок.

— Учитель, что вы там делаете? — позвал он меня, и сперва я слегка удивился. Но по существу, город, в котором я преподавал, был маленьким призамковым городком, поэтому, хотя я со своей стороны почти не знал никого, кроме детей, которых учил сам, местные по большей части были осведомлены о молодом учителе, приехавшем из столицы. Поэтому не так уж удивительно, что меня окликнул сейчас этот ребенок. Поняв это, я ласково ответил ему:

— Читаю книгу. Поднимайся ко мне? — стоило мне произнести это, как мальчик неожиданно схватился за стену и стал забираться на нее, словно обезьянка. Пока я мешкал и собирался остановить его, так как высота стены составляла больше пяти кэн[1], он уже стремительно достиг ее середины, достал до ближайшей лозы и, перебирая по ней руками, мгновенно оказался рядом со мной. Затем расплылся в улыбке.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Року.

— Року? Значит, Року-сан, да? — повторил я, и ребенок кивнул, странно улыбнулся и, слегка приоткрыв рот, посмотрел на меня так внимательно, что становилось неуютно.

— Сколько тебе? — поинтересовался я и переспросил еще раз, так как тот медлил с ответом.

Тогда мальчик странно сложил губы и пошевелил ими, а затем неожиданно раскинул руки и, загибая пальцы, отсчитал — один, два, три, — перескочил на десять, одиннадцать и, подняв голову, старательно произнес:

— Одиннадцать, — по виду он нисколько не отличался от четырех-пятилетнего ребенка, который только-только запомнил числа.

— Молодец, — невольно произнес я.

— Мама научила.

— А в школу ты ходишь?

— Не хожу.

— Почему не ходишь?

Ребенок, склонив голову, смотрел вдаль, и я решил, что он думает над ответом. Вдруг мальчик громко воскликнул что-то нечленораздельное, словно немой, и бросился бежать.

— Року-сан, Року-сан! — удивившись, окликнул его я, но тот, крича: «Ворона!» — слез со стены и стремительно скрылся из виду, не оглядываясь.

В ту пору я жил в гостинице, но так как это было не стишком удобно, я поспрашивал у разных людей и в конце концов снял две комнаты с полным пансионом на втором этаже у человека по имени Тагути.

Тагути жил в достатке, присматривая за сохранившимся с древности великолепным особняком у подножия замка, принадлежавшим в старину управляющему владениями. Поэтому с его стороны было очень любезно предоставить мне комнаты и заботиться обо мне.

К слову, удивительно, но через несколько дней после переезда к Тагути, когда я встал с утра пораньше и вышел на прогулку, ребенок, которого я видел на развалинах замка, подметал там двор.

— Року-сан, доброе утро! — окликнул я его, но мальчик не сказал ни слова и, продолжая с улыбкой глядеть на меня, сметал веником опавшую листву.

Со временем судьба этого странного ребенка постепенно прояснилась для меня благодаря тому, что я внимательно слушал окружающих и смотрел по сторонам.

Звали ребенка Рокузо, он приходился Тагути племянником и был слабоумным с рождения. Мать его, на вид сорока пяти — сорока шести лет, рано овдовела, вернулась с двумя детьми в родной дом и находилась на попечении у старшего брата. Старшую сестру Рокузо звали Осигэ, в то время ей было семнадцать лет, и, с моей точки зрения, она выглядела настолько несчастной, что ее тоже можно было назвать слабоумной. Судя по всему, Тагути поначалу скрывал факт слабоумия племянника, но такое сложно утаить, поэтому однажды вечером он пришел в мою комнату и после беседы о воспитании рассказал обо всем и спросил совета: не могу ли я как-нибудь поспособствовать обучению его племянников?

Согласно рассказу домовладельца, отец этих несчастных детей был ужасным пьяницей, пропил имущество семьи и сам рано умер. Поначалу и брат, и сестра посещали начальную школу, но оба не могли совершенно ничему научиться — сколько бы ни бились учителя, все было бесполезно. В конце концов, будучи не в состоянии обучаться наравне с другими детьми, они стали предметом насмешек других озорных учеников, поэтому, пожалев детей, их попросили уйти из школы.

Когда я выслушал обстоятельный рассказ об этом, стало окончательно ясно, что и брат, и сестра абсолютно безнадежны.

К тому же, хотя хозяин и не сказал этого, его младшую сестру, то есть мать детей, с точки зрения многих, тоже можно было назвать необычным человеком, так что я сразу заключил, что причина слабоумия обоих детей заключалась не только в пьянстве отца, но и в генах матери.

Я знал, что существуют методики воспитания детей с отклонениями в развитии, но, так как для этого необходимы специальные знания, посоветовать что-либо Тагути был не в состоянии. Поэтому все закончилось на том, что я лишь выразил ему свое сочувствие.

Однако когда я наблюдал за Рокузо и Осигэ, меня охватывало безумное чувство сожаления. Я подумал, что даже среди инвалидов нет более несчастных людей. По степени тяжести такое состояние хуже слепоты, глухоты и немоты. И те, кто не могут говорить, и те, кто не могут видеть, и те, кто не могут слышать, все еще могут мыслить. А мысля, способны и чувствовать. При слабоумии душа не способна слышать, видеть и говорить, поэтому человек фактически уподобляется животному. Однако он все же остается человеком и нельзя сказать, что он совершенно ничего не чувствует, но осознанности в его чувствах в десять раз меньше, чем у обычного человека. Если душевное состояние в порядке, даже при физической неполноценности все не так плохо, но у слабоумных чувства крайне искажены, оттого выглядят они весьма странно и их плач, смех, радость и грусть кажутся непонятными обычному человеку, поэтому подобные люди вызывают еще больше сочувствия.

Осигэ еще куда ни шло, но, так как Рокузо был ребенком и в нем присутствовала детская непосредственность, я, искренне сочувствуя ему, захотел, если это в человеческих силах, привить мальчику хоть какие-нибудь знания.

Прошло уже более двух недель с момента разговора с хозяином Тагути. Примерно часов в десять вечера, когда я как раз уже собирался ложиться спать, со словами «Учитель, вы не спите?» в мою комнату зашла мать Рокузо.

Это была низкого роста, худая, с маленькой головой, выгнутым лицом, чернящая зубы женщина старомодного вида. Она постоянно улыбалась глуповатой улыбкой, слегка приоткрыв рот и прищурившись.

— Как раз собирался ложиться, — не успел я сказать это, как женщина села у очага.

— Учитель, у меня есть к вам небольшая просьба… — неловко произнесла она.

— Какая же?

— Это насчет Рокузо. Он настолько глупый, что я беспокоюсь о его дальнейшей судьбе и уже забываю о том, что сама не слишком умна, все никак не могу перестать волноваться о нем.

— Понимаю. Однако все не настолько плохо, чтобы так сильно переживать, — сами собой вырвались у меня слова утешения.

В ту ночь, когда я говорил с этой женщиной, в первую очередь я обратил внимание на ее материнские чувства. Как я уже сказал ранее, с первого взгляда было понятно, что эта женщина не очень сильна умом, однако в своем беспокойстве о слабоумном сыне она ничем не отличалась от обычной матери.

И от осознания того, что и мать этих детей близка к слабоумию, меня охватило еще большее сочувствие. Настолько, что уже был готов расплакаться.