Читаем Судьба турчанки, или времена империи (триптих): Призрак музыканта, Врач-армянин, Я целую тебя в губы онлайн бесплатно

Ф. Гримберг

СУДЬБА ТУРЧАНКИ, ИЛИ ВРЕМЕНА ИМПЕРИИ

(триптих)

ПРИЗРАК МУЗЫКАНТА

ВРАЧ-АРМЯНИН

Я ЦЕЛУЮ ТЕБЯ В ГУБЫ

РОМАНЫ ст

МОСКВА

«ТЕРРА» - «TERRA» 1997

УДК 882

ББК 84 (2Рос=Рус) 6 Г84

Художник

Р. АЮПОВА

Гримберг Ф.

Г84 Судьба турчанки, или Времена империи: Триптих.— М.: ТЕРРА, 1997. — 400 с. — (Тайны истории в романах, повестях и документах).

ISBN 5-300-01331-5

УДК 882

ББК 84 (2Рос=Рус) 6

© Издательский центр «ТЕРРА», 1997

Фаина Ионтелевна Гримберг — поэт, прозаик, историк и филолог-славист. Автор монографий «Болгары и мир», «Династия Романовых. Загадки. Версии. Проблемы», «Рюриковичи. Семисотлетие «вечных» вопросов», книги стихов «Зеленая ткачиха», романов «Флейтистка на часовом холме» и «Гром победы». Опубликованы также романы, написанные от лица вымышленных авторов: Жанна Бернар «Платье цвета луны», Якоб Ланг «Тайна магического знания», «Наложница Фараона», Клари Ботонд «Любовники старой девы», Катарина Фукс «Падение и величие прекрасной Эмбер» и другие...

«В литературе не так много произведений, написанных от лица вымышленного автора, и занимают эти произведения особое место. «Настоящий» автор выступает одновременно творцом и самого произведения и личности «автора» вымышленного. Это придает тексту большее своеобразие и остроту. Назову несколько подобных конструкций, наиболее известных и ставших классическими... «Театр Клары Гасуль» Проспера Мериме — пьесы, написанные от имени никогда не существовавшей испанской актрисы и писательницы. Просперу Мериме принадлежат и «Песни западных славян», переведенные на русский язык Пушкиным. Это произведение замечательного французского писателя представляет собой сборник подстрочников... никогда не существовавших песенных текстов придуманного Мериме гусляра Иакинфа Маглановича. Но подобные опыты интересовали и Пушкина. В «Повестях Ивана Петровича Белкина» он выступил «автором автора», что называется; создав биографический очерк жизни вымышленного им Белкина...

Я всегда хотела быть самыми разными людьми, которых я сама придумаю. Каждый мой вымышленный автор — это знак-символ; его биография — в пространном или кратком варианте — часть общего текста произведения; его имя, подробности его жизни и творчества — ключ к волшебным дверям сложной системы загадочных построений, ключ к самой сути произведения...

Мои собственные убеждения и мысли вовсе не всегда совпадают с мыслями и убеждениями «моего автора». А иногда вымышленный автор и вовсе не нужен мне; я чувствую, что проза или стихи пишутся, что называется, «от себя»... Но бывает и так, что вымышленный автор мне просто необходим; такое ощущение, будто не я пишу, а он...

В триптихе «Судьба турчанки, или Времена империи» у меня таких авторов двое: турецкий прозаик Сабахатдин-Бора Этергюн и болгарская писательница София Григорова-Алиева...»

Нельзя сказать, чтобы наш читатель был знаком с турецкой литературой, с историей и культурой Турции. А между тем именно для читателя в современной России знакомство с произведениями турецких писателей было бы интересным и поучительным. Ведь в свое время Турция, как и нынешняя Россия, возникла в результате сложных и трагических процессов распада огромного государства имперского типа. С легкой руки Чехова мы привыкли говорить, что в Греции «все есть». Так вот, в турецкой литературе тоже «все есть» — и «деревенщики», и романтики, и модернисты, и «женская проза», и фантастика, и, конечно, исторический роман.

Исторический роман дает нам возможность посмотреть на отдаленные события глазами человека, напряженно вдумывающегося в их суть и смысл. Сейчас таким человеком станет для нас турецкий прозаик Сабахатдин-Бора Этергюн. Кто же он? О таких писателях рассказывать непросто. Признанный и непризнанный одновременно. Мастер «литературного скандала» и занимательной интриги и в то же время — философ и создатель поэтической прозы.

Сабахатдин-Бора Этергюн родился в 1881 году в Истанбуле, в семье, принадлежавшей к потомственной воинской аристократии. Образование получил в Германии. Свой литературный путь начал как прозаик-реалист, выпустив сборник рассказов «Слепые дети». Спустя некоторое время вышла книга его эссе «Прошлое и будущее турецкой словесности» (1911). Затем последовали романы «Безумная любовь к Ламартину», «Времена Османа-гази» и другие. Роман «Врач-армянин», посвященный событиям 1915 года, принес Этергюну определенную и несколько скандальную известность; роман был переведен на английский, французский и немецкий языки. После покушения на его жизнь, совершенного по инициативе армянских политических деятелей, Этергюн снова уезжает в Германию. Здесь были написаны романы «Мадемуазель Аиссе» (история девочки, привезенной из Стамбула в Париж в XVIII веке французским послом графом де Ферриолем), 

«Призрак музыканта» (1936), «Двуглавый воин», а также многочисленные эссе и статьи. В конце тридцатых годов Этергюн сближается с Тибетским обществом. В 1943 году он был выслан из Германии, а в 1946-ом покончил с собой. Вскоре вышли дополненные и переработанные им перед смертью издания романов «Призрак музыканта» и «Врач-армянин».

В сущности, в своем творчестве Этергюн постоянно задается мучительными, безответными вопросами: государство и личность, государство и этнос — что это? Почему это так трагично? Социальным и политическим идеалом писателя оставалось большое многонациональное государство, не стесняющее свободу личности; но он с горечью сознавал, что ни Османская и Российская империи, ни Советский Союз и США не стали воплощением его мечты... Люди, знавшие Этергюна в последние года его жизни, вспоминали, что это был человек очень одинокий, гордый, знающий себе цену, но в то же время он постоянно стремился проявлять доброту и внимание к окружающим. Желание уйти из жизни не сделало его мизантропом. В этом смысле показательна судьба главного героя романа «Призрак музыканта» Чамила, который, во многом разочаровавшись, приобретя печальный жизненный опыт, все же сохранил в душе стремление «просто делать добро» и способность жалеть, а не ненавидеть род человеческий со всеми его слабостями.

Исторические романы Этергюна — произведения очень своеобразные. Он причудливо сочетает прекрасное знание источников, тонкое воспроизведение колорита эпохи с нарочитым введением анахронизмов (таких, например, как употребление кофе, на деле вошедшего в обиход гораздо позднее), с утонченным психологизмом, свойственным европейской литературе нового времени. Действие романа «Призрак музыканта» происходит в XIV веке в период построения на Балканском полуострове могучей державы османов. Этергюн использует османские и византийские хроники, сербский и болгарский фольклор, античную мифологию; и все это, в сочетании с ярко выписанными характерами героев, создает удивительный мир, одновременно и отдаленный от нас, и до боли близкий.

Время! Оно бушует на площадях, буйствует на полях сражений, безумствует в золоченом великолепии дворцовых залов; оно шумит в толчее богатых базаров; торжественный голос времени отчетливым эхом отдается в стенах мечетей. Время!

Разумеется, мы ничего не знаем о времени. Вот оно обернулось всадником и выехало из дворцовых ворот. Всадник в кафтане, шитом золотым узором; с темно-красным тюрбаном на голове; всадник на базарной площади — это прежде всего человек своего времени. Его лицо — не его лицо, его глаза — не его глаза; лицо, глаза, одежда — все это принадлежит не ему, но времени. И люди вокруг него — люди времени — купцы, мелкие торговцы, женщины под покрывалами, ремесленники. Но вот всадник сворачивает на одну из этих узких улочек; пузатые деревянные балконы нависают над мостовой, вымощенной булыжниками, сглаженными копытами многих коней и обутыми ступнями многих прохожих. Тишина. Жара. Одиночество. Голос времени смолк. Всадник перестает быть человеком времени, всадник — это уже не время; всадник — человек. Для самого себя — он единственное воплощение себя самого, он — единственный и неповторимый, существующий вне всех времен и пространств. Он не мыслит себя воином, всадником, но — человеком.

Улочка поднимается вверх. Копыта с легким гулом ударяются о мостовую. Тишина. Жара. Одиночество.

Запертые ворота дома украшены широким медным кольцом. Всадник наклоняется, с коня и ударяет кольцом о ворота. Властно и мерно. Ворота распахиваются, привратник почтительно сгибает спину. Всадник въехал во двор, даже не взглянув на того, кто отпер ему ворота. Спешившись, всадник бросил поводья подоспевшему конюху.

— Господин...

— Да... Нет... Приготовь... Не нужно!.. Ступай!

— 

Спустя час наш всадник уже сменил тюрбан на небольшую полукруглую шапочку, из-под распахнувшегося халата виднеется белая сорочка с треугольным вырезом, открывающим сильную смуглую шею — кожа чуть загрубела. Он сидит перед маленьким круглым столиком, скрестив ноги в плотных темных шароварах на кожаной подушке, и бросает в рот горсти вареного прожаренного риса, потом длинными сильными пальцами разрывает жареного цыпленка. Он ест сосредоточенно, как человек, поглощенный какими-то путаными и даже немного пугающими его самого мыслями, но мыслями привычными.

Сегодня у него нет никаких спешных дел, и вообще никаких дел нет. Он сам чувствует, как эта бездеятельность, осененная летней жарой, порождает в нем дурные мысли; нет, не порождает, ибо мысли эти существуют уже давно; не порождает, но развивает, взращивает, словно заботливый садовник. Вот сознание уже свыклось с этими дурными мыслями, они окрепли и расцвели, они перестали казаться дурными и воспринимаются теперь как нечто вполне естественное. Человек закладывает руки за спину, ходит по комнате, чуть приволакивая сухощавые ступни в мягких туфлях без задников. Человек приближается к окну, выходящему во двор. Во дворе — утоптанная копытами серая земля, во дворе — тишина и жара. В глубине широкого двора — конюшни, дальше — темнолистные заросли папоротниковых кустов, за ними — еще строения. Человек смотрит в окно. Взгляд его минует конюшни и лиственные заросли; для того чтобы с каким-то безнадежным упорством останавливаться вновь и вновь на тех дальних строениях, замкнуто белеющих в глубине двора.

Человек думает о том, что, если он сейчас подойдет к двери, раскроет ее, минует прихожую и выйдет во двор, это ничего не будет значить, ничего не изменит.

Человек медленно идет к двери. Уже обычным шагом проходит через прихожую. Наконец останавливается во дворе. Стоит некоторое время. Тишина и горячее солнце, казалось, поглотили его сознание. Он недвижим, он весь сосредоточился на своих ощущениях. Он чувствует, как тяжелеют пальцы опущенных рук; чувствует, как невольно сжимаются веки, чтобы солнечный жар не слепил глаза. Ему кажется, что он стоит так долго-долго. В глубине души он понимает, сознает,

И он идет по двору. Снова шаги его медленны. Он тянет время. Проходя мимо конюшен, он чутко прислушивается. Звуки привычны и обыденны — лошади жуют, хрупают. Конюхов не слышно. Подумав о конюхах, он с отвращением принимается думать о слугах вообще, об их низменном любопытстве, о сплетнях, пыльными струйками крутящихся вокруг его дома. Эти мысли прерываются, когда он вдруг понимает, что перед ним — папоротниковые заросли. Привычное зрелище темно-зеленых листьев теперь воспринимается как что-то не совсем заурядное, даже странное. Он протягивает ладонь и ощущает какую-то терпкую шершавость — это пальцы коснулись поверхности листа. Какое-то время человек занят этими кустами. Темная вытянутость веток занимает его, мелкие бороздки покрыли каждую веточку змеиной сетью, человек различает каких-то маленьких светлокрылых насекомых, а вот муравьи тянутся по стволу. Но и это всего лишь оттяжка, отсрочка. Он знает, знает, что пойдет дальше.

И он идет дальше. Делает шаг за шагом. И еще один шаг. И еще.

Близятся дальние строения.

Стены маленькой, почти квадратной комнаты побелены. Ярко выбелена и пустая ниша в одной из стен. Маленькое узкое оконце помещается под самым потолком; должно быть, обычно оно пропускает не так уж много света, но сегодня день такой солнечный, что в комнате совсем светло. Снаружи замерло высокое солнце, продлился полдень. В одном из углов квадратной комнаты брошен на светлые, гладко выструганные доски пестрый тюфяк. Узкая подушка смята как-то по-детски. Тонкое желтое шерстяное одеяло сиротливо скомкано. Дверь крепко заперта. В комнате удушливо несет мочой, потому что в другом углу приткнулся сосуд для известных надобностей.

По этой комнате, наискосок, из угла в угол движется немолодая уже женщина. Она ходит как-то странно, шаркает босыми ногами, не отрывает ступни от пола; руки, согнутые в локтях, она держит как-то скованно перед грудью, выставив вперед сжатые кулаки. Во рту у нее видно, что не хватает нескольких зубов, от этого губы западают. Женщина худа, но кожа лица еще гладкая, а волосы, выбившиеся из-под косынки, хотя и посекшиеся, посеребренные, но хранят остатки некие былой пышности. Косынка связана удлиненными кончиками на затылке, и свободное — до щиколоток — платье и косынка — из одной и той же материи — пестрой — в цветочек, истончившейся после многократной стирки, но это дорогая ткань, называется она — «басма» и тотчас после выделки бывает плотной, даже немного жесткой. Из этой же ткани сшиты и шальвары женщины, окаймленные у щиколоток тонкими тесемчатыми полосками.

Женщина смотрит прямо перед собой, лицо у нее сальное, ногти на руках и ногах длинные и нечистые.

Внезапно женщина останавливается, неловко, словно механическая игрушка из тех, что изготовляют в немецком городе Нюренберге — кукла-автомат. Немного постояла. Затем той же походкой двинулась к тюфяку, села, вытянув ноги. Из-под подушки женщина вынимает обрывок тонкой бечевки, накручивает на пальцы и принимается медленно двигать пальцами, сплетая разные сочетания. Это древняя игра девочек, особенно приятная в пути, когда катится через степь крытая повозка и словно бы в такт ее движению мерно сплетаются веревочные узоры, ловко движутся детские пальцы... Но теперь у женщины это плохо получается.

Женщина снова прячет бечевку под подушку. Она сидит на тюфяке, покачиваясь взад и вперед, глядя прямо перед собой, не издавая ни звука. Тишина. Жара. Одиночество.