Читаем Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР онлайн бесплатно

Главный редактор: к.и.н., доцент Кропачев С.А.

Редакционная коллегия:

Жиромская В.Б., Кропачев С.А. Тихомиров В.Р., Щетнев В.Е., Баранов А.В., Бугай Н Ф.

Материалы III Всероссийской научной конференции, посвящены в основном событиям 1930-1940-х годов и приурочены к 70-летию начала «Большого террора». Адресованы историкам и всем тем, кто интересуется прошлым Отечества.

© Краснодарское краевое отделение общероссийской общественной организации «Российское историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал» (Российский «Мемориал»). www.kubanmemo.ru

В декабре 2004 года состоялась, ставшая традиционной, III Всероссийская научная конференция «Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР». Она была посвящена 70-летию начала «большого террора» в СССР. Конференция организована и проведена Краснодарским краевым отделением общероссийской общественной организации «Российское историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество «Мемориал» (Российский «Мемориал»).

В сборнике статей, подготовленном после окончания конференции, читатели найдут самые разнообразные материалы, посвященные проблемам истории «большого террора» в СССР. Это статьи, связанные с предпосылками массовых политических репрессий 1937-1938 гг., репрессивными акциями 1920-х годов, расказачиванием и раскулачиванием, преследованиями отдельных слоев, категорий и групп граждан по политическим, религиозным и этническим мотивам, а также политическим террором в годы Великой Отечественной войны и после ее окончания. Содержательными и интересными представляются статьи, посвященные тоталитарной пропаганде (Н.Б. Арнаутов, К.А. Говорухина, Ю.А. Болдырев), драматическим судьбам ЧСИРов (В.Н. Бубличенко, В.И. Битюцкий, И.Н. Новинский), особенностям политических репрессий в отдельных регионах страны (Я.В. Леонтьев, К.Р. Халаште, О.В. Натолочная, Т.П. Хлынина, Ж.А. Рожнёва, В.Е. Мартианов и др.), преследованиям верующих и этнических меньшинств (Н.Ю. Беликова, А.И. Савин, Н.Ф, Бугай, Ж.Г. Сон, В.Н. Ракачёв), репрессивной политике Советского государства в отношении крестьянства (А.Ф. Тараненко, Г.Ф. Винокуров, А.С. Шевляков. Н.В. Кузнецова), современному восприятию «большого террора» (И.А. Флиге В.Р. Тихомиров).

Открывает сборник группа статей, которые носят принципиальный характер. Прежде всего, это анализ сущности и масштабов «большого террора», предложенный А.Ф. Степановым и С.А. Кропачевым, исследование особенностей политической социализации советских людей в условиях тоталитаризма, содержащееся в статье И.Б. Орлова, выявление причин и последствий для судеб государства и общества этнических репрессий, проделанные Н.Ф. Бугаем и В.Е. Щетневым. В статье В.Б. Жиромской предлагаются новые подходы к изучению истории российского населения в 1930-е годы, глубина и научная значимость которых позволила редакционной коллегии поставить ее первой в числе других значимых публикаций данного сборника.

Авторы настоящей публикации и организаторы традиционных научных конференций «Проблемы истории массовых политических репрессий в СССР» с благодарностью примут все конструктивные замечания о настоящем сборнике по адресу: 350911, г. Краснодар, ул. Трамвайная, 88. офис 21, т/ф. 8(861)219-36-99, 237-51-16, krasnodarmemo@mail.ru

С.А. Кропачев председатель Правления Краснодарского краевого отделения общероссийской общественной организации Российский «Мемориал»

Разработка новых подходов и новое осмысление истории российского населения в отечественной науке были связаны с известными в мире социально-экономическими и политическими изменениями в нашей стране, происшедшими в последнее десятилетие XX века. В основе этих новых подходов лежит отказ от жестких догматических схем, сковывавших объективное освещение исторических событий и процессов, в том числе демографического развития страны. Стало возможным обсуждение в открытой печати запретных в течение многих десятилетий тем и проблем. Исследователи получили, наконец, в самом конце 1980-х гг. доступ к ранее строго засекреченным материалам, прежде всего статистическим. Можно в связи с этим без всякого преувеличения сказать о возрождении отечественной демографии как науки, в том числе отечественной исторической демографии как особой отрасли исторического знания.

Импульсом к этому возрождению послужила и катастрофическая демографическая ситуация в современной России, корни которой уходят в недавнее прошлое.

Пожалуй, одной из самых остро дискутируемых и в прошлом запретных проблем в истории российского населения является демографическое развитие России в 1930 гг.

В истории России 1930-е годы занимают особое место по сложности происходивших в то время социально-экономических и политических событий: неизжитые последствия гражданской и мировой войн, форсированная индустриализация, коллективизация с ее раскулачиванием и насильственным перемещением населения, голод 1932-1933 гг., массовые политические репрессии и т.д. Все эти события не могли не повлечь и повлекли за собой глубинные изменения в социальном и демографическом развитии населения. Эти изменения имели долгосрочные последствия и определили особенности социальных и демографических процессов вплоть до настоящего времени.

Прежде всего, исследователей привлекла суперзасекреченная проблема последствий голода 1932-1933 гг. и связанных с ним людских жертв. Эта проблема рассматривается в работах В.П. Данилова, И.Е. Зеленина, Н.А. Ивницкого[1] и других исследователей. Из зарубежных изданий обращают на себя внимание работы С. Уиткрофта и Р. Дэвиса.[2] Подсчетами людских потерь занимались в эти годы С. Максудов и Д. Конквест.[3]

Большое значение имеют региональные исследования, основанные на материалах местных архивов и позволяющие определить географию голода на территории собственно России (тогда РСФСР).

Региональные исследования ведутся В.В. Кондрашиным по Поволжью, Е.Н. Осколковым по Северному Кавказу, В.А. Исуповым по Сибири, Г.Е. Корниловым по Уралу.[4] Результаты их нашли отражение в работах историографического плана (Н.А. Араловец).[5]

Людские потери вследствие голода в Казахстане и Киргизии, тогда входивших в состав РСФСР, исследуются Ж.Е Абылхежиным. М.К. Козыбаевым. М.Б. Татимовым, А.И. Алексеенко, Ш. Батырбаевой.[6]

Демографические последствия голода в Украине рассматриваются С.В. Кульчицким, А.Л. Перковским, С.И. Пирожковым[7] и др.

Трудами этих историков-демографов выявлена сегодня достаточно полно география голода, охватившая население страны в 1932-1933 годах. Это – основные зерновые районы СССР – Украина, Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье, значительная часть Центрально-Черноземной области, Казахстан, Западная Сибирь, Южный Урал.

В изданных в последнее время работах украинских исследователей показано, что от голода пострадали в Украине более других Киевская и Харьковская области, тяжело отразился голод на населении Днепропетровской и Одесской областей, менее других пострадали от голода Черниговская и Донецкая области, хотя и там фиксировалось повышение смертности.[8]

В РСФСР голод охватывал обширную территорию. Значительные потери от голода понесли большинство районов Кубани, Дона и Ставрополья. В Поволжье наиболее высокие показатели смертности от голода фиксировались в Саратовской и Самарской (Куйбышевской) областях, Автономной Республике Немцев Поволжья. От голода пострадало население Сталинградской (Волгоградской), Оренбургской, Пензенской областей. Голод охватывал часть Уральской области – территорию современной Курганской области, юг современной Свердловской области и часть Челябинской области. В Западно-Сибирском крае – от голода пострадало население современного Алтайского края, а также юг современной Новосибирской области, южная часть Омской области. Пострадали от голода Восточная Сибирь и Дальний Восток.

Большие потери понесло в голодные годы население Казахстана.

Голод затронул земледельческие районы Киргизии.

География голода прослеживается даже по переписям 1937 и 1939 годов, хотя со времени этого бедствия прошло уже несколько лет. Убыль населения видна отчетливо в пострадавших от голода районах, не успевших восстановить численность потерянного населения, несмотря на высокую рождаемость, после запрещения абортов (1936 год). В Саратовской области от 1926 к 1937 г. число жителей уменьшилось на 23%, в Республике Немцев Поволжья – на 14,4%, в Куйбышевской области – на 7,7%, в Курской – на 14,3%. и т. д. (См. таблицу 1). Прежде всего, следы потерь видны на сельском населении. Отток мигрантов в города лишь частично объясняет причины этой убыли, тем более что часть промышленных объектов строилась вне городской черты, и там же размещались строители и промышленные рабочие. Не стоит при этом забывать, что в значительной мере именно голод и разорение хозяйства привели к тому, что крестьяне бросали деревни и уходили на строящиеся промышленные объекты.

При подведении итогов переписи 1939 г. было указано «сверху» «замаскировать» убыль населения в этих регионах. Теперь уже известно, что в рамках переписей 1937 и 1939 гг. были проведены секретные спецпереписи заключенных. В 1939 г. было предписано переписные листы без адресной части (т.е. на заключенных) «мелкими пачками» перераспределить из мест заключения в районы, пострадавшие от голода. Таким образом, из лагерей, расположенных в Приморско-Хабаровском крае, Бурят-Монгольской, Карельской и Коми АССР, Архангельской, Новосибирской, Свердловской областях, было переслано в ЦУНХУдля перераспределения 759,7 тыс. переписных листов на заключенных.[9]

Сохранились и адреса, по которым перераспределялись переписные листы с указанием их количества (См. Всесоюзная перепись населения 1939 года: основные итоги. Ч.1.М.1992; 4.2. СПб. 1999). Эти материалы частично опубликованы нами.

Для районов, где не было особо экстремальных условий, средняя величина приписки была равна 2,1%.[10]

В районах же массового выселения, голодного вымирания (Среднее Поволжье, Северный Кавказ, некоторые районы Нижнего Поволжья Центрального Черноземья) процент приписки значительно увеличивался, превышая порой 10%.[11]

В период репрессий потери мужского населения были выше, чем женского, равно как и во время коллективизации и форсированной индустриализации. Поскольку мужская смертность возросла значительно больше, чем женская, соответственно и приписка к мужскому населению была большей. Так, в целом по РСФСР приписка к мужскому населению составляла 2,8%, а к женскому – 1%.[12]

Оценка численности жертв голода в научной литературе давалась неоднократно и разброс в цифрах был очень большой. Только по Украине оценки колебались от 2,5 до 10 млн. В настоящее время по более взвешенным и устоявшимся оценкам в Украине людские потери составляли 3-3,5 млн. (С.В. Кульчицкий)[13] , в Казахстане и Киргизии – около 2 млн. человек (Ж.Б. Абылхожин, М.К. Козыбаев, М.Б. Татимов[14] ; А.Н. Алексеенко[15] ; Ш. Батырбаева[16]), в РСФСР (без Казахстана и Киргизии) – 2-2,5 млн. человек (Е.М. Андреев, Л.Е. Дарский, Т.Л. Харькова[17]; В.Б. Жиромская[18]).

Итого в результате голода 1932-1933 годов погибло в СССР от 7 до 8 млн. человек. Абсолютно точными эти оценки быть не могут, так как учет в это время был неполным, далеко не все смерти были зарегистрированы, особенно среди беженцев из голодных районов.

Причины голода исследовались многократно и подробно. В целом все исследователи пришли к единому выводу, что за масштабы этого всенародного бедствия несет ответственность руководство страны, как в центре, так и на местах. От голода пострадало все многонациональное население охваченных бедствием районов. Причиной столь огромных жертв было осуществление форсированной индустриализации любой ценой, стремление подавить сопротивляющихся коллективизации крестьян и изъять у них средства для индустриализации, не считаясь с их жизнеобеспечением. Кроме этого, таким путем создавался из «раскрестьянившихся» крестьян обширный рынок рабочей силы для обеспечения нужд развивающейся промышленности. Гораздо меньше внимания в российской историографии уделяется исследованию тенденций демографического развития всего десятилетия 1930-х годов.

Импульсом к изучению демографической истории населения России в это сложное десятилетие послужило издание сотрудниками Российской Академии наук рассекреченных данных «опальной» переписи населения 1937 г., снабженного комментариями, а вслед за тем неопубликованных данных «Всесоюзной переписи населения 1939 г.» в двух книгах: одна из них содержит материалы по СССР, а вторая посвящена целиком РСФСР. Издания содержат обширные вводные статьи и комментарии.[19]

Издание переписей вызвало появление на свет работ, в которых дискутировался вопрос о достоверности их данных по учету населения. Оценка точности переписи 1937 г. содержится в статье А.Г. Волкова[20] в ранее написанной, но опубликованной лишь теперь статье Ф.Д. Лившица[21] ; переписей 1937 и 1939 г. – в исследованиях Е.М. Андреева, Л.Е. Дарского и Т.Л. Харьковой[22]; а также в книге В.Б. Жиромской, И.Н. Киселева и Ю.А. Полякова[23] , переписи населения 1939 г. в работах В.Б. Жиромской[24].

Материалы переписей дали возможность выявить основные тенденции развития населения в это десятилетие, наполненное не только трагедией голода, но и насильственной коллективизацией, выселением раскулаченных, шквалом политических репрессий. Это время было определено в исторической литературе как период «большого террора».

Какой фактор являлся тогда в демографическом развитии главным, определяющим?

Главную, определяющую роль в динамике численности населения играла в 30-е гг. смертность. Именно смертность в эти годы определила и отрицательный прирост населения в 1933 г., и отрицательный демографический баланс, который существовал в течение ряда лет в некоторых областях России, и низкий прирост населения на значительных территориях, что в значительной степени определило пониженную по сравнению с прогнозами численность населения страны в целом.