Читаем Чеснок и сапфиры онлайн бесплатно

— Вы собираетесь это есть?

Женщина смотрит на поднос, который поставила передо мной стюардесса. Моя соседка ждет подтверждения, что еда негодная? А может, просто голодна и надеется, что свою порцию я отдам ей? Я ослабляю ремень безопасности, разворачиваюсь в узком кресле и читаю в ее лице вызов: неужели вы рискнете что-либо из принесенного съесть?

Запах пищи раздражает обоняние своей неаппетитностью. Под слипшимся частоколом картофеля — похоже, его зажарили в прошлом году — прячется дряблый кусок мяса, а сморщенный серый горошек, должно быть, родился в лабораторной пробирке. Рулет светится лунной желтизной, и чудится, что, прикоснувшись к нему, ощутишь холодную поверхность спутника Земли. Листья салата бурые по краям, а помидорам надоело притворяться, что природа задумывала сделать их красными. Из маленькой чашечки на меня смотрит ядовито-оранжевый соус, а я, в свою очередь, смотрю на него.

— Нет, — заявляет женщина, — этого вы есть не станете. Только не наша маленькая Рут!

Торжествуя, она хватает с моей тарелки неоновый рулет.

— Я вот еще и масло у вас возьму, можно? — говорит она и снова тянется к моему подносу.

Я останавливаю ее руку на полпути.

— Я вас знаю? — спрашиваю я.

Она загадочно улыбается, и я вижу щербинку между передними зубами. Волосы у нее светлые, а сама она неряшливо привлекательна. «Уж не Лорен ли это Хаттон?» — мелькает у меня в голове. Но зачем бы Лорен усаживаться в салон третьего класса да еще и красть у меня рулет?

— Нет, — говорит она, освобождая руку, и похищает масло. — Зато я знаю вас и даже знаю, почему вы летите на этом самолете.

— Знаете? — переспрашиваю я, как дурочка.

Рулет она уже оприходовала, а теперь не спускает глаз с подозрительного мяса.

— Пожалуйста, — говорю я. — Угощайтесь.

Она хватает тарелку.

— Я была уверена, что вы эту пищу есть не станете, — говорит она. — Сказать по правде, я бы разочаровалась, если бы вы к ней притронулись.

— Кто же, вы думаете, я такая? — спрашиваю я.

— Ох, сладенькая, — говорит она, и звук «с» со змеиным свистом проходит сквозь щель между зубами, — я не думаю, я знаю. И буду очень вам благодарна, если скажете, куда пойдете обедать, когда мы приземлимся в Нью-Йорке.

— О чем вы толкуете?

Я в полном недоумении.

Она уже смолотила протеин, проигнорировав горошек. Бледно-голубые глаза с вожделением смотрят на утомленный жизнью салат.

— Будьте моей гостьей, — я протягиваю ей тарелку.

— Ваши портреты развешены по всему Нью-Йорку, — говорит она с набитым ртом. — Вы ресторанный критик из газеты «Лос-Анджелес таймс», но скоро сделаетесь самым главным критиком в мире. На «Нью-Йорк таймс» вы начнете работать…

Она делает паузу, производя мысленный подсчет.

— …в пятницу, третьего сентября!

Подцепив на вилку последний салатный лист, добавляет:

— В каждом ресторане города на доске объявлений висит ваша фотография рядом с главными новостями дня.

— Вы, наверное, шутите, — говорю я.

Она столь энергично кивает, что светлая прядка падает на лицо. Она убирает ее с глаз, и я замечаю, что на ее блестящем маленьком браслете сложено из горного хрусталя имя «Джеки». Ногти покрыты дешевым полуоблупившимся лаком пурпурного цвета. Похоже, что эти мускулистые руки долгие годы носили тяжелые подносы.

— Я не шучу. Место, в котором я работаю, не входит в число лучших ресторанов мира, но босс уже предложил пятьсот баксов тому, кто вас выследит. Забудьте об анонимности. Хорошая рецензия в «Нью-Йорк таймс» стоит тысячи.

Она на несколько секунд задумывается.

— Возможно, и миллионы.

— Но ведь сейчас еще только июнь! Три месяца до начала работы, — в полном смятении говорю я.

— Знаю. — Она трясет перед моим лицом пальцем с кровавым маникюром. — Но если ваш первый обзор появится в сентябре, то сейчас вам все равно придется где-то питаться.

В ее голосе чувствуется торжество, и она добавляет:

— Вряд ли найдется что-то, чего мы о вас не знаем.

— Что вы знаете? — голос звучит более нервно, чем мне бы того хотелось.

— О, — небрежно восклицает соседка, — спросите меня что угодно, и вы увидите.

— Я замужем?

— Спросите о чем-нибудь посложнее, — смеется она. — Имя вашего мужа Майкл Сингер, он журналист на Си-би-эс и занимается в основном расследованиями. Я знаю, что в прошлом году он получил премию Пибоди за то, что выяснил кое-что о мафии, и за заслуги в звукозаписи.

— Как вам удалось это узнать? — спрашиваю я.

— Я же сказала, мы вас изучали. Все мы. Разве я не говорила, что мы за вами следим? Ни один критик не ест в одиночестве, а значит, нас интересовали и ваши спутники. Может, и о ребенке сказать? Ему около четырех…

— Четыре с половиной, — поправляю автоматически, прежде чем сознаю, что должна была дать ей дезинформацию, а не говорить правду.

— По крайней мере, я знаю, что сейчас вы летите одна, — говорит она немного лукаво. — Это полезно.

— Ко мне могут присоединиться позднее, — замечаю я.

— Могут, — соглашается она после некоторого раздумья.

Затем склоняет голову набок и говорит:

— Нет, пожалуй что нет. У мужчин нет терпения. Исходя из собственного опыта могу сказать, что с детьми путешествует женщина. Если бы Майкл поехал, то ребенок был бы с вами.

— Кто вы такая? — спрашиваю я. — Микки Спиллейн? [1]

— В этом бизнесе, — доверительно говорит она, — необходимо смотреть в оба. Вы бы удивились, как много можно узнать о людях после того, как они два часа посидят за вашим столом. Такие наблюдения делают работу интересной. Вот какой я сейчас сделала вывод. Вы летите в Нью-Йорк на разведку. А может быть, хотите приглядеть себе квартиру?

Произнося эту фразу, она встречается со мной взглядом, и ее глаза радостно вспыхивают.

— Точно! — восклицает она. — Угадала!

Я должна присмотреть и садик для Ника, но стараюсь не сболтнуть лишнего. Молчу, тем временем новая приятельница оглядывает мой поднос: может, там осталось то, чего ей захочется. Кажется, ей приглянулся пломбир, тем более что, кроме него, на подносе ничего нет. Она перебарывает свое желание и говорит с самодовольной улыбкой:

— Не думайте, что кто-то из больших шишек будет вам покровительствовать.

Она изучает мое лицо, словно бы запоминая каждую черту, медленно переводя взгляд с длинных, спутанных каштановых кудрей к густым бровям, слегка раскосым карим глазам, всматривается в бледную кожу и большой рот. Наконец, улыбается мне развязной нью-йоркской улыбкой и добавляет:

— Вы узнаете, что быть критиком у нас совсем не то же, что в «Лос-Анджелес таймс». Нас не так легко одурачить.

— Могу себе представить, — отвечаю я совершенно искренне.

За все пятнадцать лет моей работы в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе в качестве ресторанного критика никто еще меня так откровенно не разглядывал. Эта женщина изучила всю мою подноготную. Не удивлюсь, если ей известно, что «Нью-Йорк таймс» собирается платить мне 82 ООО долларов в год (меньше, чем в Лос-Анджелесе) или даже то, что Си-би-эс позволила Майклу работать в нью-йоркском бюро. Сознание того, что моя личная жизнь стала теперь достоянием общественности, заставляет меня нервничать, и я пытаюсь сменить тему.

— Прошу вас, — говорю я, предлагая ей свое мороженое, — возьмите, мне нужно приберечь аппетит для ужина.

Она не возражает.

— Неудивительно, что вы так худы, — говорит она.

Снимает бумажную обертку. Прежде чем откусить, разглядывает мороженое. Продолжает с набитым ртом:

— Это неплохо. Мне бы хотелось узнать название ресторана, в который вы пойдете сегодня вечером. За эту информацию мне бы порядочно заплатили.

— Совершенно исключено, — отвечаю я и смотрю на облака, плывущие за окном.

Они мне напоминают зефир.

— Вы все съели! — восклицает стюардесса, пришедшая за подносом.

Она искренне удивлена.

Я ей улыбаюсь.

— Это был поучительный ленч.

— Ох, — она явно озадачена. — Я рада.

Ставит подносы один на другой и говорит:

— Такого отзыва я еще не слышала.

И быстро толкает тележку прочь, словно боится, что я вовлеку ее в обсуждение самолетной еды.

Но в данный момент еда — это последнее, что меня занимает: я продумываю план дальнейших действий. Одним из преимуществ хорошего ресторанного критика является способность быть анонимным. Я должна что-то предпринять. Но что?

Из лос-анджелесского международного аэропорта до аэропорта Кеннеди четыре с половиной часа лету. Времени на раздумья достаточно. Когда самолет пошел на посадку, у меня уже сложился план действий.

— Говорит Уоррен Ходж, — объявил в трубку голос довольного собой человека. — Заместитель главного редактора «Нью-Йорк таймс».

Казалось, каждое его слово сопровождалось торжественным звучанием фанфар.

— Да? — сказала я, надеясь, что в моем голосе прозвучало больше интереса, чем я испытывала на самом деле.

Произошло это за два месяца до судьбоносной поездки в Нью-Йорк. Мой взгляд был обращен на плоский и унылый ландшафт лос-анджелесского делового центра, а голова занята размышлениями о предстоящей Пасхе, о том, как сделать этот день интереснее. Праздники — настоящий кошмар для ресторанного критика, в особенности этот, с неизменными ветками, украшающими ветчину или барашка. Текст, который я только что приготовила, был ужасен.

— Я полагаю, вы слышали, что наш ресторанный критик, Брайан Миллер, решил оставить работу? — продолжил голос в телефонной трубке.

Непоколебимая уверенность в том, что глаза всего мира не отрываются от Таймс-сквер, вызвала у меня раздражение, и я солгала:

— Нет, — сказала я, — я об этом не слышала.

Голос мои слова проигнорировал.

— Полагаю, — плавно продолжил он, — что ваша работа ресторанного критика утратила былую привлекательность сейчас, в момент спада деловой активности…

Я перестала думать о Пасхе. Человек завладел моим вниманием.

Восьмидесятые годы ударили по Лос-Анджелесу. Ворвались, как буря, и осторожно, на цыпочках, удалились. Вместе с деньгами закончились и хорошие времена. Все произошло слишком быстро: захлопнула двери авиационная промышленность, и город погрузился в депрессию. Затем в вечерних новостях сообщили, что коны избили чернокожего по имени Родни Кинг. Оказалось, будничное благополучие скрывало назревающие расовые конфликты. До поры до времени не выходя на поверхность жизни, кипел и нарастал гнев, но настал момент, и клокочущая ярость вырвалась наружу. За массовыми беспорядками последовали наводнения, потом пожары. Лос-Анджелес вспомнил об обещанной в Библии каре Господней. Злосчастный прилив постепенно отхлынул, оставив после себя истощенный, уязвимый, опасный и бедный город.

Самые богатые попрятались в престижных районах — Бель-Эйр, Палисейдс-авеню, Беверли-Хиллз — и крепко-накрепко заперли за собой ворота. Пригороды Долины заполнились беженцами. Те из нас, кто остался в Лос-Анджелесе, затаились в своих домах, обуреваемые страхом. Нам мерещились то снайперы, стреляющие по автострадам, то грабители, которые непременно явятся и начнут жечь наши дома. Нашему воображению являлись лица, искаженные гневом, руки, швыряющие камни. Безопаснее всего было сидеть дома. Бурно нараставший ресторанный бум Лос-Анджелеса остановился на полном ходу, проскрежетав тормозами.

— Нью-Йорк — центр американского ресторанного мира.

Чарующий мужской голос змеей вползал в мое ухо, и я представила его себе с огромным красным яблоком в протянутой руке.

Ну уж нет, кусать его я не стану.

— У меня есть работа, благодарю вас, — сказала я сухо. — Мне нравится работать в «Лос-Анджелес таймс». Я не хочу никуда переезжать.

— Но он и слышать не хотел об отказе, — доложила я мужу, придя домой. — Когда я сказала ему, что через две недели собираюсь в Нью-Йорк за премией Джеймса Бирда, [2]он принудил меня принять его предложение и поговорить за чашкой кофе.

— Я бы очень хотел уехать из Лос-Анджелеса, — тоскливо вздохнул Майкл.

— Даже не думай об этом, — предупредила его я. — Это не интервью. Мы с ним просто попьем кофе. Это займет не более пятнадцати минут. Не могу устоять перед возможностью увидеть офисы «Таймс», но работать там мне совсем неинтересно.

— Конечно нет, — поддакнул Майкл. — Неужели тебе захочется работать в лучшей газете мира?

Следующие две недели Майкл приносил домой ворох распечаток — вечерних новостей о «Нью-Йорк таймс» и о том, что газета ищет нового критика. Он не стал говорить, где находит информацию, но, похоже, что знал все. По его словам, газета предложила работу Молли О’Нейл, но она отказалась.

— Очевидно, — прокомментировал Майкл, — у нее проблемы с весом.

Брайан Миллер пытался протолкнуть на это место одного из своих друзей, а редакторов задергали звонки критиков со всей страны. Тем не менее Майкл был убежден, что работу Дадут мне.

— Да они мне ее даже не предложили, — повторяла я ему снова и снова.

— Ну так предложат, — возразил он, — ведь ты — лучший критик страны.

Приятно, когда близкие люди так в тебя верят, но его убежденность меня нервировала. В глубине души я испытывала страх перед работой в «Нью-Йорк таймс».

— У нас полно хороших критиков, — говорила я.

— Куда им до тебя, — убеждал он. — Эта работа только твоя.

Муж продолжал повторять эту мантру, когда мы уже направлялись в аэропорт.

— Будь любезна с Уорреном Ходжем, — наставлял он.

— Мамочка всегда любезна, — сказал Ники с абсолютной верой четырехлетнего ребенка в непогрешимость своей мамы.

Разве можно ждать критической оценки от обожающего мать ребенка?

Майкл поднял его и покачал на руках.

— Хочешь жить в Нью-Йорке? — спросил он.

— Нет, — ответил Ники.

Я поцеловала сына, ткнулась носом в нежную шейку.

— Я выпью кофе, — пробормотала я, вдыхая сладкий детский запах.

— Хорошо, — сказал Майкл и закрыл дверцу.

Приземлившись в Нью-Йорке, я обнаружила, что погода устроила против меня заговор. Стояла чудесная манхэттенская весна; лицо обвевал нежный бриз. Каждый вдох полнился солоноватым запахом океана. Со всех сторон мне кивали нарциссы и тюльпаны, в парках волновались под ветром соцветия яблонь и сирени. На тротуары выставили столы и стулья, все предвещало лето. Солнце проливало на землю чистый мед, а люди задирали головы и пили его полными глотками.

«Тиффани» разбросали в своих витринах половинки яичной скорлупы, наполнив их сверкающими бриллиантами.

Народ заходил в магазины деликатесов, покупал там привезенную из Франции лесную землянику, японскую говядину, взращенную на пиве, вручную взбитые сливки, полученные от коров, пасущихся на заливных лугах, пинты икры. Красивые люди толпились у ресторанов, упрашивали дать им свободный столик. В музеях тоже прибавилось посетителей. Мраморную облицовку зданий отчистили от уличной копоти, и теперь они сияли на солнце, блестели по всему городу и вновь позолоченные статуи. Я бродила одна по Нью-Йорку и позволяла городу соблазнить себя.