Читаем Посеянным в огонь онлайн бесплатно

Завадски на самом деле дьявол.

Меня встряхивают, прокатывают меж ладоней, точно колбаски, бесчувственные руки, заглядывают в глаза. Я послушно открываю рот, показываю зубы. Меня тошнит. На руках завязывают шнурки. Перчатки, словно клешни морского краба, почерневшие, раздутые и чужие. Эти перчатки — неприятная опухоль на руках. Я киваю. Меня хлопают по плечу.

Я — БОЕЦ.

Меня ведут к дьяволу. Оскаленные лица поворачиваются ко мне, выныривают из-под ног и всматриваются, словно желая убедиться в чем-то. Они готовят меня к бою. Они не знают, готов ли я и как буду разговаривать с НИМ. Они считают, что улыбаются, не зная, не догадываясь, что с клыков их капает. Они все — маленькие частицы великого шоу под названием ИЗБИЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА. Они — шушера. Они слышат, как течет кровь под моей кожей, и облизываются украдкой. Ноги оступаются. Мы спускаемся в преисподнюю, к НЕМУ. На лестнице мне встречаются бойцы, они похлопывают и подбадривают, как могут, улыбаясь окровавленными ртами. Я едва киваю им в ответ. Через три минуты динамики прокричат мое имя.

Я — ХАРВИ, БОЕЦ. Я буду драться в течение двадцати минут — пять раундов по четыре минуты. Мой противник — нервный крупный самец с красными глазами. Он должен убить меня. Я видел, как он раздевался перед зеркалом. Вокруг было темно, только перед зеркалом в трех сантиметрах над его головой горела мутная, желтая лампа. Его тело шевелилось под лампой, как мешок, набитый живыми мышцами. У меня появился привкус стали во рту.

Я — БОЕЦ. ЭТО МОИ ДЕНЬГИ.

Есть тысяча способов покончить с собой. Я предпочитаю этот голоду или решетке. Все время рука дергается — нервы. Я бы не хотел, чтобы она дергалась, кажется, я боюсь показаться ненормальным.

Я ненавижу страх.

Лестница кончается, лица вампиров исчезают. Проем двери, сваленные в кучу стулья, белый халат. ОН сидит за столом и поднимает на меня глаза. ОН смотрит на меня и легко улыбается, два пьяных врача, одному из которых я чуть не выбил зубы — грязный толстяк дышал мне в лицо и лез в рот своими жирными пальцами, — четыре девчонки из стриптиза, распорядитель, телохранители и рефери на ринге — вот вся команда этого седого человека, этой умной акулы. Это его бизнес. Те, кому нужны деньги, приходят в комнату с низким потолком и продают ему свои тела — молодые или не очень — по сходной цене.

Дьявол вращает глазами и ощупывает меня. Его крепкие, морщинистые руки обволакивают меня, распрямляют плечи, залезают в уши и мозг, проникают в живот, скользят по внутренностям. Они стискивают меня, точно кольца удава. Его седые ресницы дрожат, круглые глаза спрашивают: «Ты знаешь, что это значит? Ты готов?» Я только хрипло дышу в ответ. Я полностью принадлежу ему, он даже в кишках. «Хороший мальчик. Он заработает много денег». Седые глаза улыбаются, он готовится выплюнуть меня — дьявол Завадски, покупающий живую плоть.

Почему свет всегда падает на него так странно? На его лице живут тени, они отнимают память. Я ухожу, плечи мои вздрагивают, голова опущена, вампиры всем скопом шагают вокруг, образуя эскорт. Они боятся, что я убегу.

МНЕ НУЖНЫ ДЕНЬГИ.

Там, на ринге, мой секундант Олег, он кивает мне. Друг детства.

Трус, такой же, как они все.

Ринг — освещенное место среди темноты. Мы ждем, перетаптываясь. Справа обнаженное тело. Это он, противник. «Харви Айгумов! Боец, не знающий пощады! Красная повязка!» — исторгают динамики. Сгорбившись, я выхожу под свет прожекторов. Темнота загорается звездами — это глаза жлобов, они оценивают тряпичную куклу с моим именем. Эта кукла — я. И стою я под их взглядами в ночном клубе, и правая рука моя подергивается. Я — наглый новичок с улицы. Я — подающий надежды. Я — всеобщая российская мечта. Я стою на возвышении, и пламя беснуется вокруг меня. Они там, за столиками, ворчат, они удовлетворены. Я вижу женские силуэты, светлые волосы, крупные бедра. Они смеются, глядя на раздетую обезьяну с моим именем.

Динамики гремят, выкрикивая имя второй обезьяны, «непобедимой и злобной», но я слышу только лай: «Противник! Противник! Противник!»

Теперь они оценивают его. Они делают ставки. «Делаем, делаем!» — кричит распорядитель. Сейчас на сцене разденется девочка, а потом ринг займем мы.

БОЙЦЫ, ОДИН ИЗ КОТОРЫХ УМРЕТ.

У нас нет защитных приспособлений, мы профессиональные каратисты и боксеры, нам были сделаны инъекции. Они вкололи мне две разные жидкости перед боем — в ягодицу и вену, на сгибе левой руки.

Мы сжимаемся точно пружины. Живые пружины дьявола, Завадски, арендующего подземное фойе кинотеатра. Мы смотрим вверх, пронизывая взглядом бетон, и дышим запахом звезд. Мы — адские машины дьявола Завадски, силовые узлы его бизнеса, бродячие собаки, которых он подбирает на вокзалах и в подземных переходах.

Слова, сказанные в раздевалке, доходят до моего слуха только на ринге.

— Харви, — сказал тогда дьявол, — ты можешь просто отработать этот бой. Ты можешь даже прервать его, если почувствуешь, что не в состоянии… Ты понимаешь? Ты хороший новичок. Тебе можно доверить ломкую посуду.

Смех.

Я еще не знаю, какое шоу они вытягивают из этих слов.

Ринг похож на улыбку. Такой же светлый. Я стою в углу, и взгляд скользит поверх голов — я смотрю, возвышаясь над ними. «Он боится, он боится, осталось добить!» — зудит в уши Олег.

Я слушаю его с усмешкой. Олежик — врет.

Эх, братка! Плюю на твои советы, на твою бодрость и опыт, на весь этот скверно пахнущий клуб — запах здесь распространяется всюду — всякая тварь корчится в муках, приближаясь к нему, и судорожно извивается, пытаясь отползти. Жлобы, сидящие в голубой дымке, они же, отстегивающие валюту, их пьяные визгливые девки, скверно пахнущая музыка, и эти голые дуры на сцене… А эти, длинноногие, они ничего, говорю я, и корчусь от запаха, запашка, вони, ползущей, точно туман, с эстрады к нам, на мягкие коленки девчонок, в тарелки и бокалы, в глаза и желудки.

Они там, за канатами, и они свиньи. Жирные хрюшки, которые сейчас платят — заставляют работать деньги, — чтобы мы с этим парнем искалечили друг друга. Мы для них — дебилы с кулаками, дешевые петрушки, продающие свою молодость за наличные.

Это ИХ наличные. И кайф, значит, тоже. Терзая друг друга, мы хватаем монеты, которые они в нас швыряют, визжа от восторга.

И главный боров, такой близкий рефери, тварь с бегающими глазками — вот он мечется сейчас по рингу, — будет считать наши деньги и делить, унижая меня во второй, в третий и в десятый раз.

ДЕНЬГИ.

Только со смертью матери я понял непомерную тяжесть сего слова. Один на один с этим сложным городом — чужим, страшным и бессмысленным. Вот он суетится и ревет надо мной, даже сейчас, в ночи, — механизм, утративший живую душу, — он возвышается над бойцом Харви и плюет в него ржавчиной, изрыгает черные масла и разевает пасть с тысячью зубчатых колес. Если туда попадет голова, руки или ноги — он заштампует, затолкает на эскалаторах, запинает в пригородных электричках и облапает руками ментов в привокзальных сортирах.

Пройдет река крови через теплый мешочек сердца, прежде чем оно привыкнет к этим подобиям людей, фуриям с бесцветными глазами, умеющий ходить только толпой. К необходимости любить их.

…Там я и жил, оборачиваясь крысой, в тех переходах метро, где шагает мой мертвый прохожий.

— Ставки уравнялись!! — восторженно загремели динамики.

Черт побери! И что такое они прочитали в твоих тусклых глазах, Харви? Эти новые люди, таскающие шлюх по ночным клубам?

Что ты делаешь здесь, Харви, в этом аду? Ты был рожден большой светловолосой женщиной, и, пока она жила, ты не замечал, что люди продают себя, чтобы выжить. У тебя ее глаза. И ты не сможешь уйти отсюда, гордый мальчик. Только не реви. Он и правда боится. Иди же поклонись ему, воин. Скажи, неудобно в перчатках? А теперь держи голову. Держи ее, сука…

Гонг, он прозвенел тонко-тонко, словно заплакал. Тот же запах… Боже…

Кровавое месиво, други. Красные круги, черный туман, далекое эхо. Сначала я пытался что-то делать, потом перестал. Мы пережигали свою боль, мы ломали ее, сгибали в дугу, как доску, чтобы ударить, всадить в это ненавистное лицо. А ее так много, ее некуда деть. Как больно, Господи! Неужели еще не все?!

ПРОТИВНИК. Его глаза, налитые кровью. Я видел в них каждую жилку.

— Синий, синий, убей его! Убей!

— Ногами, красный! Ах, красный…

Это я. Я пробую ногами. Я сжимаю себя, я превращаю себя в камень, в пружину, в клокочущую злобой статую. Я должен пробить его, прошить, пройти, как сталь сквозь масло. Я дико кричу, наверно, жлобы в восторге, я плохо слышу их. Гул, свинцовые оковы на голове, на руках и ногах. Резь в животе.

— Голову, голову, Харви! Кружи! Не подходи к нему!

Но я отдаю ему голову, и он, сверкнув зубами, глушит меня — я реву, чтобы не упасть. Падать нельзя. Опять кровь. Останавливают встречу. Этот хитрый рефери-боров, который будет считать мои деньги.

— Неплохой, парень-то неплохой! — орет он, пока я обеими руками пытаюсь оттолкнуть врача. Я не могу справиться с дыханием, легкие качают воздух, сосут — а его все меньше, — и в нос мне пихают вату. Кажется, они запихивают всю, которая у них есть. Зрители неистовствуют. А что? Кто-то показал настоящее каратэ — жесткое, контактное, — и этот кто-то я. Воспитанник телеграфных переводов, встречавший восходящее солнце сложенными руками, тренировавшийся по шесть часов в день… Сидевший на шее у светловолосой усталой женщины. Та, что была далеко, ушла еще дальше. Я знаю, какие они короткие — перерывы между раундами. Показать, что ты бодр, что ты зол, Харви. Ты жив еще и не уйдешь просто так.

— Вату, вату в нос засунь!

Врач пьян. Тот же запах. Плюю. Еще три раунда.

ПРОТИВНИК.

Мой мускулистый бычок идет на меня, раскрыв и растянув красную пухлую щель — гневный рот. Он несет себя ко мне. Он мой. Гул, лиловые круги. Рев и злоба, кипящая, неутолимая ярость. Ты прешь на меня, человек, ты обесточен, слаб и испуган, но продолжаешь бороться с инстинктом самосохранения. Нет зверя страшнее тебя, как написал я на своей макиваре. Я, Харви, боец. Убить тебя стоит тысячу баксов. Покалечить, сделать инвалидом — пятьсот. Тысячу американских долларов отстегивают парню, подобравшему нож или осколок бутылки там, за городом, у кислотных шахт, где тело исчезает без следа, и жлобы, вкусившие крови, разъезжаются по домам… То клубы под открытым небом, други.

— Ты можешь продолжать бой? — кричит вопросительно боров. Играет на публику, гад.

— Нет… — хрипит что-то внутри меня. — Нет…

— Врача сюда! — И вновь: — Ты можешь продолжать бой?!

Он же слышал… Он…

— Да!!! — Я отталкиваю его. — Да! Пошел отсюда!

— Харви! — хватается кто-то за меня. — Не надо!..

— Отцепись!

Я сдергиваю руку друга детства и иду на середину. Мой ринг! Как я буду любить тебя, когда все закончится! Яркий свет — и полумрак вокруг. Они затаили дыхание. Ну?.. Где же ты?..

ПРОТИВНИК. Слово — словно удар тока.

Гул. Притяжение его перчаток, черных, маленьких, страшных. Крадущиеся глаза. Холод. Ад — это когда внутри холодно. Страх разъедает гордость, боль добивает ее… Только что же ты хромаешь, брат мой во крови? Ты решил идти до конца — ты тоже воин. Боже, Бог мой, где он?.. Я же здесь, только что бил его… Где-то тут…

— Харви… Харви… — Кто-то обнимает мое тело, волочится за мной по рингу.

— И меня всею забрызгали! — радостно вскрикивает боров, взлетая на вершину, к нам, — на две секунды — и срываясь. Рубашка его в красном горохе.

Правильная гордость, боров. Это кровь мужчины…

Я горжусь и медленно осознаю-понимаю, что стою, вцепившись в канаты, а чьи-то руки обрабатывают мое лицо. Господи, мое лицо! Я смеюсь. Вишневый вареник. Губы стучат. Ина говорила, что я похож на серьезного мальчишку. «Одуванчик», — ругалась она хриплым шепотом, хватая меня за волосы и заглядывая в глаза. А теперь мое лицо только мешает, слипается в ячменных веках, вмещает в себя весь мир, горящий мир, шар пяти выкипающих океанов. Гонг. Даже залитый кровью, он не утратил… он воняет… он полнит рот привкусом стали. Ржавеющая сталь застревает в горле, гремит в животе, брусками вываливается из глаз.

— Эй ты, хватит отдыхать! Пошел!

Это из зала.

— Ты можешь продолжать бой?

Кажется, он забыл все остальные слова.

— Нет!

— Нет? Ты сказал «нет»?

Я дергаюсь, точно эпилептик. Меня трясет, я не могу, не хочу, не буду идти ТУДА.

— Не надо, Харви! Не надо! Слышишь, не надо! — причитает Олег, теребя меня.

— Я спрашиваю… Ты можешь?..

— Да заткнись ты!!

Они смотрят на меня, эти жлобы смотрят на меня, секунданты ембтрят и плывут вместе со мной. Они наслаждаются, стараясь не пропустить оргазм, а я снова ломаю и скручиваю себя в узел. И я встаю и иду туда, а жлобы смотрят, затаив дыхание, тиская подружек, обдавая их винными парами. Они ведь тоже продавали себя — по-своему, чтобы сидеть здесь и улюлюкать, глядя во все глаза, как калечит себя проданная человеческая плоть. Бог да насытит вас, взалкавшие. Блаженны алчущие, ибо они насытятся.

В пятом раунде я упал.

— Прикончи его! Прикончи!! — взревели жлобы, подскочив до потолка. Хорошо, думал я, превращаясь в твердую землю, пусть добьет.

МОЙ ПРОТИВНИК. Он прижмет меня, насядет, наступит, наложит на меня. Он вобьет меня в пол и сделает — раскроит эту черепушку о бесконечную плоскость, многочисленную опору людей… Только где же он?..