Читаем Бесполезные ископаемые онлайн бесплатно

Редактор Тамара Редькина

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Если не будет конца света, мне – жопа».

Я прилетел домой, чтобы уехать завтра. Поездом до Москвы, а потом – самолетом в Берлин. Ночь, я, пьяный, лежу на стареньком диване, в комнате, которая когда-то была моей. Лежу и швыряю об стену ворсистый желтый теннисный мячик. Я бросаю его беспечно и легко, а он, бедолага, возвращается снова и снова. Как будто верит, что кидаю его не со зла.

Вчера соврал маме и папе. Сказал, что диссертация написана и остается только ждать. И еще дал слово, что женюсь этим летом. Ни то ни другое не соответствует действительности. Собственно, нет у меня НИКАКОЙ действительности. Меня спасет лишь глобальная катастрофа – ни больше ни меньше.

На журнальном столике – стакан маминого абрикосового компота и два треугольных куска уалибаха. В углу вальяжно развалилась старая сумка. Она еще не собрана. Как и я.

Полдня бродил по городу. Сидел в кафешке напротив «Детского мира». Магазина давно уже нет, но мне хочется, чтобы он был хотя бы в этой книжке. Я лопал бутерброды и смотрел на людей. Они в моем городе не меняются. Старики в тщательно отутюженных брюках невиданных цветов беспечно фланируют по аллее. В их руках свежие газеты и портативные шахматные доски – так они и гуляют в поисках достойных противников.

Молодые люди, оккупировав бордюры и скамейки, рассказывают друг другу сплетни и томно разглядывают девушек. У них – свои шахматы.

Девушки холодно проходят мимо, оставляя за собой шлейфы невиданных ароматов. Как реактивные самолеты.

Молодые люди ловят эти запахи своими большими носами, и вот уже один из них – пижон в рыжей куртке – бежит и догоняет, наверное, женщину своей мечты.

Они сидят за столиком, пьют чай и мило болтают ни о чем.

– Девушка, я вам нравлюсь?

– Нет.

– Ну извини.

– За что?

– Тебе виднее.

Конечно он и она способны на романтические поступки. Вопрос в другом. А что потом?

Я возвращался домой, как раз свернул на Ардонскую, когда позвонил Сос – один из моих близких друзей.

– Слушай, не хочешь прогуляться по городу? Ищу собутыльника.

Мне нравится его манера дерзко опускать прелюдии типа «как жизнь», «как дома» или, например, «надолго ли приехал». Дурацкие вопросы, которые никому не интересны – ни тем, кто их задает, и уж тем более ни тем, кто на них отвечает.

– Ладно, – говорю я, ловлю такси и ловлю себя на мысли, что мне страшно хочется выболтаться и напиться.

Мы были в двух кафешках и одном пустом баре. А потом окончательно засели в «Лимончелло». Пили, конечно же, водку, а закусывали любимой комбинацией детства – тархун и осетинский сыр. Я много болтал, а Сос больше молчал. Обычно он, как его там, «душа компании» и «любимец женщин» – собственно, таким я его и знаю.

– Сос, ну чего ты? Что-то случилось?

– Нет. И что ты нашел в этой дурацкой Германии?

– Десять пфеннингов.

– Что?

– Знаешь, два года назад в Дрездене, в гостинице, у меня была ужасно неудобная кровать. И под матрасом я нашел маленькую гэдээровскую монетку. Десять пфеннингов. Ты представляешь? Уже и страны-то такой нет. И деньги другие. А монетка лежит себе под матрасом, и плевать ей на то, что меняется жизнь.

– Ну и?

– Я и есть эти десять пфеннингов.

– А что за идиотская шапка на твоей не менее идиотской голове? Она же женская!

– Голова?

– Шапка, баран!

– Какая разница? Мне нравится.

Эту шапку Эй забыла в моей квартире в Петербурге. Мы едва не проспали её поезд. И в суете шапка так и осталась у меня. Вельветовая кепка коричневого цвета. С черным козырьком.

– Слушай, как ты так живешь? – Сос проглотил кусок сыра. – Вот смотри, у меня красавица-жена. Сын растет. А у тебя? Что растет у тебя?

Я подумал немного и, наконец, сказал:

– Ну… живот у меня растет.

– Возьмем еще бутылку? – сказал Сос.

– Ладно, – сказал я.

Домой я приполз ближе к двенадцати. Разжевал жвачку и нажал на звонок. Открыла мама.

– Напился? – сказала она.

– С чего ты взяла? – сказал я и, чтобы не загадить симпатичный иранский коврик, блеванул в любимую шапку Эй.

– Ну и ладно, – сказал папа.

Нет, определенно, не будет конца света, я… Я в полной заднице.

Утро. Суетимся на перроне. Я, папа, мама и брат. Холодно и сыро – папа накидывает свою потрепанную куртку на мамины плечи. «Как подростки», – смотрю на них и дико завидую. Сумка валяется в купе, а мы валяем дурака, рассказывая друг другу последние сплетни. Такие неловкие моменты – хочешь сказать что-то теплое и хорошее, а болтаешь о ерунде.

– Две минуты до отправления, – сообщает скучающая проводница – толстая женщина со шрамом на шее.

Я обнимаю маму, папу и хлопаю по плечу брата. Он незаметно для мамы запихивает в карман моего пиджака пачку денег. И папа подмигивает так, как подмигивает только он.

– Ас, ну зачем? – говорю я брату.

– Для души, – улыбается он.

– Купи себе фирменную дубленку, – говорит папа.

Резким рывком тронулся поезд, и в пыльном окне от меня медленно уплывал этот город. И эти люди. Каждый из нас – такой. Уезжаем и оставляем любимых на перроне. Только и остается, прижавшись к стеклу, пекинесом смотреть, как они уходят в прошлое.

А будущее. Не люблю я его. В будущем нет чего-то настоящего.

В Воронеже в купе подсела девушка в леопардовом платье. До этого я ехал один и было неплохо. Проводница принесла чай с лимоном, и мы разговорились с Наташей – так звали девушку в леопардовом платье. Вот только платье она сменила на серый спортивный костюм – я даже выходил из купе, когда она переодевалась.

Наташа съела зеленое яблоко, йогурт и вытащила бутылку с мутной жидкостью.

– Хотите домашнего вина? – сказала она, нелепо подмигнув левым глазом.

– Чуть-чуть, – сказал я и лихо (как мне тогда казалось) откупорил бутылку.

– Лихо, – сказала она и тут же подставила стакан из-под чая. Лимон так и лежал на дне безжизненным сморщенным неудачником.

Я налил ей и себе, а потом еще. И еще раз еще. Через полчаса Наташа была достаточно пьяна, чтобы рассказывать о себе. А я был достаточно трезв, чтобы слушать, кивать и улыбаться.

– Ну я-то спала с его другом один только раз. Представляешь, ОДИН раз. Выпили, туда-сюда. Эпик фейк.

– Фейл. Ты хотела сказать «эпик ФЕЙЛ». А теперь-то куда?

– Во Вьетнам, – Наташа глотнула вина и улыбнулась. – Не знаю, но вот мне кажется, что там мне будет хорошо. Не хочется тратить время на пустые разборки из-за какой-то одной пьяной ночи. Я хочу, чтобы у меня был миллион таких ночей.

– Ну а вот вернешься ты назад. И что потом?

Мне не очень и хотелось слышать ответ, но и спать желания не было.

– А потом – суп с кротом.

– С котом. Ты хотела сказать «с котом», – сказал я.

– Точно. Расскажи-ка о себе. Твоя очередь.

– Ну, живу в Питере. Читаю тупые лекции о тупой профессии, чтобы…

– Лекции? Ну ничего себе! А на каком факультете?

– На факультете журналистики.

– Так ты журналист? Как Познер? Напишите обо мне книгу, Познер. Никто никогда не писал обо мне. А у меня есть много-много интересных историй.

– Разве что репортаж. Или информационную заметку.

– Заметку? Тоже неплохо.

Мы пили и пили, и она еще рассказывала о чем-то. Но я только смотрел куда-то в окно – поезд бежал через маленькие полузаброшенные деревни. В некоторых домах жили люди, и я думал о том, что у каждого из них есть миллион историй, о которых еще не написаны книжки.

Так и дни бегут, как эти деревни.

Не знаю почему, но в такие моменты мне особенно грустно. Казалось бы, получай удовольствие: холодные ли, жаркие ли дни – это часть твоей жизни. Понятно, что временами она – дурацкая, но, в целом, в ней единственной заключены те хорошие моменты, которые не забудешь и после смерти. Я знаю это, я понимаю, что необходимо радоваться мелочам и получать наслаждение даже от раскалывающегося под ногами льда, но вот, хоть убейте меня, не получается.

Мы понапридумывали миллиарды гаджетов и приложений, чтобы не раскисать в бытовухе, но в итоге еще больше вгоняем себя в никчемные пресные пластиковые радости жизни, от которых грустно до тошноты. Что-то не то выбрали, где-то не там свернули. В какой такой момент и в каком таком месте мы проспали нашу остановку? А как бы мы чувствовали себя сейчас, если бы не проспали и вышли? Почему купили билет в один конец и потеряли желание вернуться назад и отправиться в путешествие снова?

Я снял ботинки. Лег не раздеваясь на узкую нижнюю полку и закрыл лицо спортивной газетой.

Была усталость. Думал, отчего бы это, и потом понял, что совсем это и не усталость, а банальное разочарование. «Тупняк» называли такое состояние пацаны со сторонки.

– У тебя красивые ноги, – Наташа сидела рядом и гладила мою никчемную ногу.

Когда лежишь с девушками, они так и норовят спать на твоей руке, будто боятся, что убежишь. Рука немеет, и ты придумываешь миллион причин, чтобы вытянуть её из-под головы. А Эй была какая-то другая. С Эй у меня никогда не немела рука. Никогда. Мне и моей руке было хорошо с ней. Удивительно хорошо.

Утром я кое-как дополз до Павелецкого вокзала и сел в «Аэроэкспресс». Через два часа, зарегистрировавшись на рейс Москва – Берлин, я пил кофе в кафе на втором этаже и читал Кеннета Славенски. Скучный текст о жизни Селинджера. Оказывается, молодой и еще никому не известный писатель страшно любил некую Уну О'Нил. Но она ушла от него к старому и богатому Чарли Чаплину. Наверное, поэтому Холден ненавидел кино.

– Есть что-нибудь будете? – официантка нервно теребила свой и без того измятый блокнот.

– Принесите какой-нибудь быстрый салат, пожалуйста.

– Быстрый – Хуссейн Болт. А салат – не очень, – сказала она.

Пустая чашка кофе уныло торчала на столе. Будто и не было беспечных солнечных деньков в её кофейной жизни. Расплатившись, я пошел в туалет. Уборщица-таджичка, увидев своего земляка, писающего в писсуар, затеяла с ним ненавязчивый разговор:

– Салам! Как жена? Как дети?

Я ждал, когда она, наконец, уйдет.

– Опустите подлокотник, пожалуйста, – стюардесса деликатно толкнула меня в плечо.

Я пару раз переслушал бичбойзовскую «We got beaches in mind». В моей пустой голове только и остались эти пляжи. Перекинулся парой фраз с девушкой, которая сидела слева. Красивое существо с губами как у Скарлетт Йоханссон. Сейчас такое время: любую девушку с хотя бы немного пухлыми губами сравнивают со Скарлетт Йохансон. Чертовски подфартило в этом тысячелетии девушкам с пухлыми губами.

Она спросила, есть ли у меня что-нибудь почитать. Я дал ей книжку о Селинджере.

– Кто он такой, этот Селинджер?

А потом я спал.

Обычно мне не снятся сны. Еще в детстве, когда друзья хвастались, рассказывая свои невероятные сновидения, я тупо ухмылялся. Мама говорила, что это пройдет, и сны появятся. Но вот «это прошло», а снов как не было, так и нет. Понятно, что сейчас у меня достаточно опыта и воображения, чтобы врать на ходу о том, какие сны я видел и какие увижу еще, но есть одно странное чувство. Как будто я не знаю чего-то такого, о чем знают и чем наслаждаются другие. Я вижу это по их довольным спящим лицам – им нравится то, что они видят. Наверное, если когда-нибудь придумают видеорекордер грез, я скачаю миллиарды дисков со снами людей. Честно, очень хочу понять, что у них там в головах. Уверен, море фантастических историй.

Не знаю, думал ли я об этом, когда спал в самолете, но сейчас хочу сказать о другом. Раньше я любил уезжать и ненавидел возвращаться. А сейчас ненавижу и то и другое. Потому что, уезжая, уже думаю о том, что рано или поздно придется возвращаться.

И потом в новых странах нет ничего нового. Те же люди. Тот же я.

Даже магазины – те же.

– Смотри-ка, плоская как доска.

Луис – такой. Временами кажется: он дагестанец какой-то. Пялится на девушек и отпускает сомнительные шутки. «Девушки любят, когда им грубят». В такие моменты мне ужасно неудобно за него. Или, наверное, больше за себя: я-то с ним, поддерживаю разговор и даже смеюсь над его избитыми афоризмами.

– Черт, Луис, ну на фига? Она же слышала.

– А что такого-то? Если хочешь знать, у серферов «плоская как доска» – комплимент.

Четверг. Ночь. Мы торчим на летней веранде бара «Kirk» на Skalitzer Strasse. Серферами здесь и не пахнет. «Плоская как доска» девушка сидит через два столика от нас. С ней – типец в желтом кардигане. Смакуют коктейли и болтают. Луис допивает вторую кружку пива «Berliner Kindl», берет сигарету и ползет в направлении этой парочки. Я вижу, как он спрашивает что-то. Желтый кардиган протягивает зажигалку. Через двадцать минут мы уже с ними – распиваем бутылку холодной водки. Пить водку с берлинскими девушками – беспроигрышный вариант. И Луис это знает.

– Эй, как тебя зовут? Я Луис. А это мой друг Хетаг.

– Я Берта. А это Николас.

– Берта, в моих краях таких, как ты, называют «богинями», – сказал Луис.

Как-нибудь я честно скажу ему, что он тупица…

– Что ж, волшебно. И в каких таких краях скучных немецких девушек называют богинями?

– Канада.

Луис любит свою страну. В этом нет сомнений.

– Ну а ты, Хе…

– Хетаг.

– Ну а ты, Хетаг, откуда?

– Есть такой город Владикавказ.

– Это где?

– В России.

– Как бы меня называли в твоих краях?

– В моих краях тебя бы называли «немкой».

– Ух, так ты русский? – сказал Николас.

– Николас пишет диссертацию о свободе слова в России, – сказала Берта.

– Нет, я осетин, – сказал я.

– Слушай, но паспорт-то у тебя русский?

– Паспорт русский.

– Тогда ты – русский.

– Нет, Николас, я осетин.

– Ладно, скажи мне честно: есть ли в России свобода слова?

– Есть. Люди болтают что хотят. В газетах тоже полный порядок. Вот только мы свободны от свободы слова.

– Как это?

– Ну, например, министр ест детей. Об этом пишут, снимают репортажи. Люди выходят на улицы. А министру плевать. Сидит себе и рассказывает о том, что есть детей это нормально и даже полезно.

– Черт, кажется, у них там полная задница со свободой слова. Берта, представляешь, министры едят детей, – это Луис. Продолжается вечер канадского юмора.

– Типа того. Такие уж мы, русские. Пьем водку, играем на балалайках и едим детей. А ночью спим с медведями. Так теплее.

– Ну а геи? Почему вы ненавидите геев? – сказал Николас и его желтый кардиган.

– Геи? Ну, некоторые их любят, – сказал я.

– Интересно, кто же?

– Геи, например. Геи любят геев, – сказал я. Николас фыркнул, снял очки и рванул в туалет.

– Зря ты так: Николас – гей, – сказала Берта.

– Ну а что такого я сказал? И потом – мы же в Берлине. Свобода слова, черт возьми, и разные такие штуки.

– Разные такие штуки, – хихикнул Луис.

Николас так и не вернулся. «Слился», – резюмировала Берта.

В какой-тот момент я понял, что пью один. Луис и Берта танцевали. Уходили курить на улицу. Целовались под «Sunday Morning» Лу Рида. Луис – профи в таких вещах. Знает, что, как и когда сказать. Не такой уж он и дурак, этот Луис.

Позже мы бежим на последнюю электричку. Едем в нашу квартиру. Спать мне придется в гостиной. Луис любит заниматься сексом в моей комнате. Там, видите ли, романтичный вид из окна. А мне не очень-то хочется валяться в его идиотской постели.