Читаем Если ты исчезнешь (СИ) онлайн бесплатно

Сказать по правде, моя жизнь никогда не была наполнена суеверными предчувствиями, но сегодня с самого утра я будто знала, что должно произойти нечто из ряда вон. Почему? Потому что сегодня понедельник.

Я ненавижу понедельники.

Понедельник — мой несчастливый день. У кого-то там пятница 13-е, у кого-то ночь полнолуния или ещё что, а у меня — понедельник.

Именно по понедельникам со мной случаются самые отвратительные вещи: от стрелки на колготках до катастрофы вселенских масштабов. Всё валится из рук, ничего не выходит.

В понедельник умерла мама.

В понедельник уехал Слава.

В понедельник я встретила его.

Я думала, что на этом мои неудачи прекратятся. Но я ещё не знала, что знакомство с ним станет моей самой большой неудачей.

Сегодня я снова вернулась в мой город знакомый до слёз. До заламывания рук, дрожащих коленей и холодеющих пальцев. Тихий, неприметный, будто погруженный в дремоту, такую непривычную после оглушающей столицы. Солнце здесь всегда светит по-осеннему мягко, а дни текут неторопливо, по какому-то своему, особенному плану. Кажется, если даже весь мир рухнет, здесь всё останется по-прежнему: провинциальный вокзал, ряды аккуратно постриженных деревьев в аллеях, шеренги типовых многоэтажек…

Я знала его и другим: тёмным и сверкающим в бушующей непогоде, с чёрными провалами окон и ночными холодами, с гулким эхом на пустых улицах. Поют здесь теперь те же песни, дают те же клятвы? Изменился город или только я? Меня не было пять лет. Хорошая отговорка — «я училась в институте» звучит искусственно. Конечно, я приезжала два раза в год: на неделю в новогодние праздники и летом — на две недели, чтобы отметить день рождения. Я приезжала, но города не видела. Запиралась в квартире и это время проносилось, как сон, самодельный анабиоз, а по прошествии отсчитываемых с особой тщательностью дней — возвращение обратно. Назад в безопасность. В настоящее. Ведь дома меня ждало только прошлое, от которого я всегда пыталась убежать.

А теперь институт окончен. Спасительная отсрочка подошла к концу. Я вернулась по-настоящему. До сих пор я не верю в это до конца. Есть план Б, есть магистратура. У меня должно быть ещё хотя бы два года, чтобы прийти в себя. Если это вообще возможно.

— Здравствуй, пап, — я чмокнула отца в щетинистую, морщинистую щеку. И когда он успел постареть?

— Такой долгожданный и всё равно внезапный приезд, даже не знаю: радоваться или пугаться? — он улыбнулся. Как всегда, в своём стиле.

— Где Серёжа? Он расстроился, что меня не было на выпускном?

— Расстроился, но не смертельно. Они с Настенькой на этом… Как его… Тренинге. Они теперь вечно там пропадают. Готовятся к поступлению.

Всё ясно. Иногда я завидовала брату, у него, в отличие от меня, жизнь бьёт ключом, и даже не по голове. Он рос счастливым ребенком, был веселым подростком, стал улыбчивым молодым человеком. Всё ему давалось просто, без заморочек, без страданий, без потрясений. Видимо, второй экземпляр вышел у наших родителей лучше первого. Я рада, что он есть у папы — примерный сын, медалист, галантный кавалер, а скоро ещё, наверняка, и студент престижного вуза. Отрада, а не сын. Не чета трусливой дочери, сбежавшей при первой возможности.

Но всё равно я люблю бывать дома. Здесь время будто остановилось. Вот и на столе всё та же скатерть, усыпанная кленовыми листьями, которую я лицезрела каждое утро, завтракая перед школой. На стене те же старомодные часы с кукушкой. Моя комната, где никто не смеет ни к чему прикасаться, спит под слоем пыли. Кажется, стоит взглянуть в зеркало, и я увижу себя шестнадцатилетней, с лентами в косичках, с искренней улыбкой. Но нет. Лишь поднимаешь взгляд на отца с седеющей головой, сразу же отказываешься от своих иллюзий.

— Кстати! — спохватился он. — Тебе же тут на днях пришло письмо.

Письмо. Бумажное. Как странно — лет сто такие не получала. К тому же ещё и на мой старый адрес. Это не предвещало ничего хорошего. Но я всё же забрала этот помятый конверт без обратного адреса из отцовских рук.

— Я, конечно, не вскрывал.

Прибыв домой, я не испытывала ровным счётом ничего, кроме дикой усталости. Теперь же, прочтя это послание, впору пить успокоительное.

Всего несколько слов: «Держи рот на замке». И подпись, выбившая почву из-под ног: «Ты знаешь, кто это».

Я знаю и потому не могу решить: мне просто ужасно грустно или ещё и до мурашек страшно?

За неделю до получения этого письма, в моё вымученное новое существование ворвалось безобразное чудовище по имени «прежде». Как незваный гость, явившийся в дом, чтобы оставить на белоснежном полу грязные следы. Как недобрая рука, разрывающая зазубренным ятаганом шёлк нового платья вместе с немощной плотью. Теперь же, в связи с полученной угрозой, этот случай перестал казаться простым совпадением. Как скрежет ногтей звучал незнакомый голос:

— Девушка, у вас всё в порядке?

Я зашла в довольно крупный книжный магазин в центре, чтобы потешить своё самолюбие. Недавно у меня вышла книга, и мне было приятно видеть её на полках новинок — её поиски превратились для меня в своеобразный квест. В тот, не побоюсь громкого слова, роковой день, с моим детищем произошёл забавный случай. Свою книгу я обнаружила в отделе «Эзотерика». Не знаю: то ли вышла банальная путаница, то ли кто-то просто решил пошутить, но это зрелище меня позабавило. Я усмехнулась и взяла книжку, чтобы отнести на законное место — в «Фэнтези». Но у полки с магическими руководствами случайно врезалась в кого-то. Незнакомец поднял на меня глаза, оглядел и задал этот вопрос. Простой, глупый вопрос. Вопрос слишком знакомый, чтобы не обратить на него внимания. Этот вопрос заставил меня сжаться в комок и против воли посмотреть на задавшего его человека.

Наши взгляды встретились. Совершенно незапоминающееся лицо — такое можно видеть тысячу раз на дню в толпе прохожих и не обратить на него ни малейшего внимания. Но глаза… В зрачке будто рождение сверхновой: всплеск воспоминаний, смятения и неподдельного ужаса. О, я желала видеть это, но подойдя вплотную, спасовала перед исполнившейся мечтой. Я выронила свою книгу. Бросила, чтобы убежать. Оставила с ним. Какую ошибку я совершила, ведь на обороте — моя фотография и биографическая справка. И вот теперь прямое следствие — я получаю это письмо, как одновременный пролог и эпилог ко всему, что со мной случилось и ещё может случиться.

Появился повод дать волю инстинкту самосохранения, вновь ощутить тот почти забытый неподдельный животных страх, во власти которого я пребывала в тот поворотный момент моей жизни, пять лет назад. И это всё из-за этого человека в магазине, задавшего простой вопрос, который положил конец моему перемирию с нормальным существованием. Есть беды, с которыми нужно справляться в одиночку, не втягивая непричастных к ним людей, попавших под горячую руку. Не судьба ли это, что прошлое ворвалось в мою жизнь, как только я переступила порог того места, где всё началось? Этот нарыв зрел долго. С семнадцати лет.

Семнадцать лет — это тот возраст, когда начинаешь осознавать себя по-новому, в отрыве от семьи и привычного окружения. Осознаёшь, что ты одинок по природе. Пришёл в мир один и уйдёшь тоже один. Как бы тебе не был близок кто-то, по сути, у тебя есть только ты сам. Тогда хочется узнать себя получше, несколько усовершенствовать, чтобы это внутреннее одиночество было хотя бы не таким скучным. Конечно, так я формулирую сейчас, а тогда всё чувствовалось иначе и осознавалось по-другому.

Итак, что бы я могла сказать себе пять лет назад, когда было положено начало цепи событий, приведшей к этому письму? Хочется крикнуть «ничего», отвернуться и просто отказаться вообще разговаривать с такой тупицей. Но себя в прошлом не переделать, как не выкинуть слов из песни. Бывают же песни, которыми можно описать просто всю жизнь. У меня есть такая — символичная «Welcome to my life». Песня из моего прошлого. Семнадцатилетняя я очень любила её. Кто бы мог подумать, что она останется со мной так надолго.

И всё же, глупая одиннадцатиклассница Ника (тогда я терпеть не могла своё полное имя и называлась только так), кажется, я слишком долго откладывала разговор с тобой. Я пыталась забыть тебя, отгородить от себя настоящей, придумать себе другую историю, другое прошлое, другую жизнь. Но встретиться снова нам придётся, как бы сложно это для меня не оказалось.

Как странно: я почти разучилась представлять тебя. Не помню ни твоей улыбки, ни манеры говорить — ты ведь так не похожа на меня! Все фотографии, предусмотрительно упрятанные мной поглубже в шкаф, оставлены здесь, в родительском доме, за много километров от моего «места временной прописки». Едва ли папа когда-нибудь откопает их, сдует пыль и, принявшись скрупулёзно рассматривать, растрогается и позвонит мне, чтобы я за ними приехала. Может быть, конечно, брат попытается задвинуть на дальнюю полку порцию очередной рухляди и, найдя потрепанные альбомы и коробки, решит, что их давно пора, если не выкинуть, то уж точно выслать мне. Думать о том, что где-то ещё хранятся крупицы моей прошлой жизни почти так же невыносимо, как осознавать, что и сама эта жизнь была. Я не верю в реинкарнацию, но никак иначе произошедшее со мной назвать язык не поворачивается — так кардинально всё изменилось, будто я с чистого листа начала.

— Всё в порядке? — папа смотрел озабоченно. Кажется, это письмо на несколько минут буквально вырубило меня. — От кого письмо? Или это секрет?

— Так, ерунда! — я махнула рукой. — Давай пить чай.

— А чего одна? — спросил папа, подавая чашку. — Привезла бы… как его… Вениамина. Кстати, как он? Всё клоунничает?

— Хорошо. У него работа, плотный график, — вертя чашку в руках, я старалась выглядеть непринужденно. — Звездой быть нелегко, сам понимаешь.

— А как твоя работа?

— Я ушла в творческий отпуск… Думаю над новой книгой.

— Афина-Паллада! Прямо из головы вылетело! — папа чуть не выронил чашку. Хм, как странно теперь слышать этот привычный ранее эвфемизм, использовавшийся в нашей семье. — Так с чем тебя поздравить в первую очередь: с успешной защитой диплома или писательским дебютом? — он приобнял меня за плечи.

— Для начала с тем, что я просто добралась до дома!

— Ты у меня умница, с какой стороны не посмотри… Только за работу в издательстве всё же держись. Одним писательством не прокормишься, сама знаешь.

— Ты прав, конечно, — я вздохнула. Я приехала не для того, чтобы спорить.

— Ещё чаю? Или я могу заварить брусничные листья — они очень полезные, — папа решил блеснуть полученными за время моего отсутствия знаниями. — Если отвар регулярно пить, повышается иммунитет.

— А если ветку шиповника положить на гроб вампира — он не сможет выйти, — я пролепетала в ответ первое, что пришло на ум.

— Считаешь, стоит запастись и шиповником?

Люблю папу. За понимание, за простоту. За то, что всегда поддерживает мои идиотские затеи и смеётся над моими несмешными шутками. Человек, который принимает таким, какой ты есть, наверное, необходим каждому.

Мой телефон издал истошный вопль — я давно хотела сменить звук сообщения, да всё руки не доходили. Теперь точно придётся, если не хочу довести папу до инфаркта. На этот раз я точно задержусь дома. Даже против своей воли…

«Как доехала? Правда, что в пригородных электричках первый вагон всегда забит маргиналами?» — пришла смс-ка от Вени. Веня знает, что я не люблю разговаривать по телефону, а предпочитаю переписываться. Веня — мой молодой человек. А ещё Веня — клоун. Это не оскорбление, а всего лишь его профессия.

Около двух лет назад одногруппницы затащили меня в цирк на Цветном бульваре. Никогда не была фанатом этого вида искусства, особенно же не любила клоунов (как отзвук засмотренного до дыр в детстве фильма «Оно»). В тот раз, так же не оставшись в восторге от представления, во время антракта, я намеревалась улизнуть, но заглядевшись на довольно интересную архитектуру здания, где, собственно, ютился цирк, обошла его кругом и случайно набрела на чёрный вход. Там-то на крыльце я и познакомилась с Веней.

Высокий, худой, он держал зелёный парик в руке, его же настоящие волосы, похожие на солому, торчали во все стороны. Грим потёк от майской жары, рюши от костюма сбились набок, ярко-красный накладной нос болтался на шее. Он неспешно курил, жмурясь на солнце.

— У вас улыбка потекла, господин клоун, — почти машинально произнесла я.

Он оглядел меня своими светло-серыми глазами. Ужас! Он был едва ли не младше меня. Из зала его было сложно разглядеть, возраст практически не угадывался. Теперь же под внушительным слоем краски я различила, что уголки его глаз немного опущены — обычно это придаёт лицу грустное выражение. Его юность вкупе с драматичным взглядом натолкнули меня на мысль, что играть Пьеро ему пошло бы больше.

— Поделитесь? — он улыбнулся.

— Не уверена, что выйдет, — я подняла уголки рта пальцами. — Моя собственная тоже куда-то сбежала.

— Может, отправимся на её поиски?

И так я осталась. Когда представление закончилось, распрощавшись с одногруппницами, я стала ждать его. Он вышел, выбежал, вылетел, схватил меня за руки и закружил — к вечеру разразился страшный ливень и мы бродили по тёмно-синей Москве, отражающейся в лужах до самого утра. В цирк я больше не ходила.

Он стал избавлением: от тоски, одиночества, от прошлого. С ним я никогда не чувствовала себя собой, той, к которой я привыкла — покинутой и растерянной девчонкой. В нашей паре я скорее была рассудком и волей, пытавшейся всё контролировать, а он был просто смехом. Я благодарна ему. Я не хочу обманывать его, поэтому никогда не говорила те три вожделенных слова, а он, кажется, лишь играет роль беспечного мечтателя, на деле всё прекрасно понимая. Он ничего от меня не требует. И за это я ему благодарна.

В эти два года, что мы вместе, я просто старалась плыть по течению: доучивалась, работала над своей книгой, ничего не анализировала, не копалась в себе — просто пыталась быть никем. Это получается у меня лучше всего. Но через некоторое время такого существования, когда ты оглядываешься на свою жизнь — беззаботную, безликую, зыбкую, чувствуешь себя унесенным в море, бьющимся о скалы. Потеря точки опоры может быть вызвана первой же штормовой волной. Такая волна для меня — сегодняшнее письмо.