Читаем Отродье мрака онлайн бесплатно

Ворота скрипели и плавились под гневным натиском огня. Их стальная обивка и крепчайшие петли не могли сдержать ярости чудовищного пламени, добытого со дна Хьяртбранда, сердца этого мира.

Родерик Скалорождённый, последний король цвергов, вскинул свой инкрустированный опалами топор и оглядел толпившуюся возле врат дружину. Хладнолицые воины, встретившие вместе с ним сотни поражений, хоронившие своих братьев, отцов и детей во имя неизбежной гибели. Их измождённые лица носили след суровой обречённости, ледяного гнева пред ликом решающего боя, исходом которого никак не могла стать победа. И всё же ни один из них не выказывал страха или даже беспокойного трепета — только угрюмая неотвратимость забвения читалась в их глазах.

За прошедший год они потеряли Мойнерфьорд, Оверганг и Моркет-Гве. Страшно было не погибнуть в этих сражениях, но уцелеть в них. Пока его народ отступал всё глубже и глубже в пещеры, пока его подданные умирали, обожжённые до костей, а его владения отходили вероломным ормам, Родерик жил. Если Фангекаэльдер падёт, путь на Срединные ярусы будет отрезан, и остатки своих дней цвергам предстоит доживать в глубинах.

Засов — толстенная свая из закалённого металла — с лязгом содрогнулся, когда врата приняли на себя страшный удар. Это один из флеймоглов обрушил на них неимоверной силы огненный поток, и засов уже стал загибаться от жара, утрачивать свою изначальную форму.

Гнёт собственного позора — вот всё, что будет ждать их на Глубинных ярусах, думал Родерик. А еще Бронн, эта порочная тёмная бездна, где обитают души самых гнусных и нечестивых цвергов. Невесёлая улыбка касалась его губ при мысли, что подле Бронна его народ будет медленно увядать, терять свой могучий облик, как теряет его засов на вратах. И ему, последнему отпрыску великой династии, выпало сопровождать своих подданных к смертному одру.

Флеймогл продолжал ломиться в ворота; от гулких ударов его мощного черепа земля под ногами цвергов дрожала, звенья кольчуг легонько позвякивали. С потолка высокой залы, на стенах которой были вырезаны картины деяний цвергских героев, сыпались камни. Стальная обшивка ворот раскалилась, окрасившись в бело-жёлтый; между створами возникла щель, из которой вырывались языки буйного пламени.

— Ну же, сопливые ормы, работайте лучше, нам уже не терпится! — взревел стоявший в первом ряду конунг Лорик, которого из-за раны поддерживал под руку дружинник. Возглас конунга был встречен яростным кличем остальных цвергов — кличем, в котором слились воедино боевое неистовство, яростное отчаяние и жажда скорейшей смерти.

Воистину, он не мог дать им ничего другого. Битва была заведомо проиграна, и теперь он мог сделать для своих подданных лишь одно — достойно умереть бок о бок с ними. Нет ничего постыдного в том, чтобы встретить смерть плечом к плечу, стать частью Бростенгарда хоть всем вместе, от мала до велика. Если суждено всем цвергам разделить эту судьбу, пускай же возрадуются, ибо нет для цверга большего счастья, чем стать камнем в основании Первичной Тверди.

Но нет ли?..

С каждым ударом щель между вратами становилась всё больше. Вот уже по ту сторону показалась морда огромного ящера, послышались крики ормов, взывающие к милости Хьяртбранда.

Конунг Сигвальд, стоявший возле своего короля, натянул на голову опалённый шлем и повернулся к Родерику.

— Для меня было честью сражаться за тебя, Скалорождённый, — сказал он.

Родерик кивнул ему и обратил взгляд на стену. Грубо, но мастерски выполненная резьба изображала Гундрёда Смелого, убивающего земляного дракона; Кнуда Топорорукого после победы над троллями в битве при Хальруме; Рауда Скалорождённого, его дальнего предка, принимающего присягу десяти конунгов. Все они были залиты желтоватым светом, и тени плясали на их лицах, как бы приводя в движение, оживляя их.

Родерик воздел свой топор и протрубил так громко, что даже осаждающие, казалось, могли слышать его сквозь оглушительный грохот:

— Отважные цверги! Гордитесь тем, что умираете сегодня, ибо величайшие из величайших наблюдают за нами! — он указал древком топора на резьбу, лики которой двигались под влиянием безумной игры теней, искажались, становились похожими на лики чудовищ. — Ваше место — рядом с ними!

Но не успели цверги ответить ему громогласным хором, как засов не выдержал, и погнутые врата слетели с петель. Разрушительное пламя, проглатывающее всё на своём пути, ворвалось в высокую сводчатую залу, ослепляя и испепеляя защитников, разрушая колонны и превращая изображения на стенах в расплывчатое искажённое месиво…

«Таким образом, путь наш продиктован

незыблемой Волей Пламени, что отвергает

позывы корысти, честолюбия и низменных

желаний плоти», — из двенадцати катехизисов

Служителей Пламени, утерянных при пожаре

в библиотеке.

Сперва был тот человек с нижних уровней Срединного яруса. Его деревня называлась Эмбар и, если верить его словам, жители её в одночасье обезумели: бросили свои жилища и ушли в тоннели, следуя необъяснимому навязчивому влечению. Хуже того — дрожащим голосом бедняга рассказал, что помешательства стали делом обычным книзу от Железных Нор, и тамошние места почти обезлюдели от подобных происшествий.

— Откуда вы брали свет? — безразлично спросил оборванца наставник Гэллуэй.

— Растили картофель и меняли его на трут в Железных Норах, господин… — Он замялся, заметив тень презрения в глазах Служителя. — Сами понимаете, люди мы простые, а до Цитадели путь неблизкий…

— Ясно, — оборвал Гэллуэй. — Неудивительно, что эта поганая гроттхульская труха навлекла на вас беду.

Другие наставники тоже не поверили в услышанное. Слишком далеко от Раскалённой Цитадели была деревня Эмбар, слишком тихими — отголоски зловещего эха, доносившиеся с низов Срединного яруса. Служители дали оборванцу немного Пламени в дорогу, и неделю спустя он, осмеянный, одиноко побрёл в сторону Хальрума.

Однако за ним пришли другие.

На этот раз целая семья: коренастый мужчина с запряжённым в телегу свинокрысом, его подурневшая жена и две тощие, без конца ревущие дочурки. Свинокрыс был весь взмыленный, загнанный от продолжительной езды. Вскоре после их приезда зверь издох, а мужчина клятвенно убеждал наставников, что хочет спрятать семью подальше от людей-без-огня, вырезающих целые деревни на Вьющемся тракте.

— К нам соседи заявились, израненные, все в крови, — рассказывал он. — Говорили, мол, слепые люди вломились к ним среди ночи, хотя раньше не смели, стали рвать, насиловать, убивать кого ни попадя… Я жену и дочек в телегу — да сюда, памятуя рассказы бабки о вашей крепости. Вы же Служители Пламени, блюстители порядка во всей Тартарии!.. Молю вас, позвольте нам остаться — за мной не заржавеет!

Он оказался рукастым плотником, так что Служители позволили ему с семьёй устроиться в Подмётке — захудалом селении, липшем к стене Раскалённой Цитадели. Что до его рассказа — наставники не придали ему значения, мало ли что болтает мужичьё, с детства окруженное сказками о штратах и цвергах. Но кое-кому из носителей вспомнился тот первый доходяга, и смутное беспокойство поселилось в их сердцах.

С приходом холодов, когда пещеры оделись промозглым инеем и настала пора запасаться Пламенем на зиму, Служители ожидали караваны со всех уголков Тартарии, везущие в Цитадель товары самого разного толка в надежде разжиться заветным огнём. Но вместо этого всё больше простого люда стекалось к Цитадели с единственным, твёрдым намерением не покидать её.

Дрожа от холода, они везли с собой своё имущество, наспех строили жилища в Подмётке, который разросся почти вдвое, воспрянув в своем безнадёжном убожестве. У Служителей Пламени не было еды, чтобы прокормить беженцев, и в скором времени те начали голодать. Но несмотря на это, никто из них не спешил уходить назад в тоннели, словно голод, нищета и тесные халупы Подмётка были милосерднее того, что ждало их там.

Почти все они болтали о тревожных снах, о колебаниях в земле, о людях-без-огня, что нападали целыми стаями, как крысы, чувствующие беспомощность добычи. Большинство были с Верхних ярусов, но те, кто пришёл со Срединных, рассказывали совсем уж оголтелые небылицы: о древних чудищах, выбравшихся из нор, и армии цвергов, готовящихся идти войной на баронов Тартарии. Упоминали и селян, по неясной причине бросавших свои деревни и уходящих во тьму.

Но все эти напуганные глупцы, сгрудившиеся под стенами Цитадели, знать не знали, что уповают не на тех Служителей, о которых поют легенды. Нет, те самоотверженные заклинатели, поддерживавшие мир во всей Тартарии, делившиеся мудростью в равной степени с правителями и чернью, давно уж покинули этот мир. На их месте остались ослабшие, закостенелые, трусливые монахи, ревностно оберегающие удобный для своего существования порядок вещей.

И только лишь угроза этому порядку могла расшевелить их дряхлые сердца, прервать их малодушное бездействие, дабы вспомнилось им звучание собственных давнишних клятв.

…

В тесной келье, оконце которой глядело вовнутрь Цитадели, адепт Пламени Арлинг любовался главным источником света в Тартарии — Жерлом Извечного Пламени. Будучи рождённым в кромешной темноте, Арлинг почти не видел — но он упивался Жерлом не глазами, а душой; боготворил этот огненный колодец, даровавший ему нечто куда большее, чем просто зрение.

Раскалённая Цитадель представляла собой, по сути, широкую округлую стену, выстроенную невесть как давно в необъятном пещерном гроте над Жерлом Извечного Пламени. Цитадель как бы обрамляла собой этот глубокий провал, а внутри неё испокон веков жили Служители Пламени, черпавшие мощь своей магии из древней, сочащейся жаром глотки.

Арлинг часто слышал, как старейшие из наставником бормочут, дескать, Жерло уже не полыхает как раньше. Было время, говорили они, когда Пламя в колодце бушевало почти у самых стен Цитадели, а теперь оно так далеко внизу, что по коридорам крепости уже гуляют сквозняки. Арлинг зачарованно представлял, каково это — всё время чувствовать под ногами священный жар, но ему не нужно было обжигаться, чтобы быть единым с Пламенем.

Пламя направляло его действия, служило ориентиром его слабозрячим глазам. Оно спасло его от мрака, и с тех самых пор праведный пожар пылает в его сердце.

Дверь кельи приоткрылась. Внутрь заглянула белесая голова послушника Вирла, недавно ставшего архивариусом.

— Э, Арли! — негромко позвал он.

Услышав голос друга, Арлинг отвернулся от окна.

— Кто теперь?

Вирл выдержал долгую паузу, терзая приятельское любопытство.

— Ну?! — встрепенулся Арли.

— Наставник Боннет, — медленно протянул Вирл со злорадной ухмылкой.

Арли вскочил с подоконника, вытащил из-под кровати изношенную рясу и накинул её поверх рубахи. Семнадцати лет от роду, крепкий, скорее худой, чем жилистый, он выглядел нелепо — ряса была велика ему, но любая материя на вес золота в Тартарии, так что послушники и адепты ходили, главным образом, в чём придётся.

Три этажа Цитадели почти целиком состояли из длинных, изгибающихся на манер самой крепости коридоров, между которыми мостилось бессчетное множество переходов и укпеплённых галерей. Быстрым шагом Арли и Вирл миновали комнаты слуг и личные покои наставников. Спустившись по узкой винтовой лестнице, пересекли библиотеку с грубо залатанными дырами в крыше и ещё различимыми следами гари на стеллажах — последствиями окончившегося тринадцать лет назад Изгарного Раздора.

— Представь только, — начал Вирл, — прямо во время занятия он…

— Молчи! — перебил Арли. — Хочу услышать сам.

Они вошли в обеденный зал, длинное помещение с рядами грубых тисовых столов, залитое ярким светом камина. Недалеко от входа сбились в кучку любопытные адепты, а чуть дальше, у скамьи, собрались наставники Гэлуэй, Фаньяр и Келли.

На скамье сидел наставник Боннет, грузный облысевший мужчина с жидкой щетиной на лице. Он рыдал как девчонка, тщась собрать в ладони крохотный росток Пламени, но только слабые искры вспыхивали в его пухлой руке; вспыхивали — и тут же гасли.

— Я же ничего не сделал! Я же ничего плохого не сделал! — стонал он, оглядывая других наставников своим красным от слёз лицом. Те что-то бурно обсуждали между собой, лишь изредка пытаясь унять его истерику.

Арлинг позволил губам растянуться в улыбке. Конечно, для большинства послушников Боннет был уважаемым Служителем Пламени, наречённым в годы Раздора звучным прозвищем Неугасимый. Однако многие адепты, не так давно получившие метки, знали другую, тёмную сторону его нутра.

Когда Арли ещё был послушником, Неугасимый Боннет иногда захаживал в его келью по ночам. Арли никому не рассказывал об этих визитах, поскольку Боннет угрожал лишить его Пламени, а несмышленому послушнику не приходило в голову, что столь жалкое существо просто-напросто не может обладать такой властью. К тому же Арли знал одного парнишку из своего коридора, которого Боннет тоже навещал. Бедняга нарушил молчание, за что был назван лжецом и полгода чистил кастрюли на кухне, а остальных Боннет стал запугивать ещё сильнее.

Вирл как-то рассказывал, что в былые времена по обвинению в мужеложстве Служителю могли сжечь гениталии. Но теперь всё было по-другому: теперь наставники пользовались в Цитадели беспрекословным, неоспоримым авторитетом, и любой, кто шёл против них, моментально подвергался осуждению. И Арли молчал, даже когда был посвящён в адепты. С отвращением вспоминая прикосновения липких холодных рук Боннета, он всем сердцем желал, чтобы на ублюдка снизошла кара.

Поэтому сейчас, когда Боннет из могущественного носителя Пламени превратился в жалкого беспомощного толстяка, Арлинг ликовал — ликовал по-детски, сквозь боль застарелой, ещё не до конца затянувшейся раны.

Услышав за спиной приглушённые смешки, наставник Гэллуэй вдруг вспомнил о присутствии адептов. Обернувшись, он гневно воззрился на школяров и заорал:

— Чего здесь унюхали? А ну живо по комнатам, пока на угли всех не поставил!

Все знали, что он не шутит, и стали перешептываясь выходить из зала. Некоторые всё ещё негромко хихикали, но что-то вымученное, неестественное было в этих приглушённых смешках.

Арлинг с Вирлом выбрались на одну из многочисленных защитных галерей Цитадели, прямо под которой громоздились хибары Подмётка.

Вирл облокотился на зубцы, тревожно рассуждая:

— Теперь они точно что-то предпримут, должны предпринять… Если наставник теряет силы — сразу ясно, дело нешуточное…