Читаем Ивы растут у воды онлайн бесплатно
Ивы растут у воды
Автобиографический роман современного итальянского писателя Р. Луперини повествует о жизни интеллектуала, личная драма которого накладывается на острые исторические и социальные катаклизмы. Книга рассчитана на широкий круг читателей.
Проза / Современная прозаЭто автобиографический роман. Существительное «роман» имеет не меньшее значение, чем прилагательное «автобиографический». Изложенные события примерно те же, что происходили в реальной жизни, но не обошлось и без литературного вымысла, необходимого не только в силу невозможности рассказать обо всем в автобиографии (помимо прочего, по причине уважения прав тех, кто, возможно, не захотел бы публично стать соучастником автора), но также потому, что требования художественности могут диктовать некоторые отклонения и изменения. Кроме того, в автобиографии отсутствует, в данном случае, задний ум, которым всяк крепок. События рассказаны без каких бы то ни было уступок сознанию, ориентированному на ретроспекцию: действительно, я не собирался описывать этапы всей жизни, а хотел лишь воссоздать некоторые мелкие и разрозненные фрагменты существования, пытаясь открыть в них, вновь напряженно пережитых, некое направление смысла.
Историческое содержание, однако, подлинное, пережитое, между Второй мировой войной (отметившей детство героя) и эпохой постмодерна, до Войны в Заливе. Оно включает и движение Сопротивления (непосредственным участником которого был отец героя), трудности, лишения и нищету послевоенного времени, экономическое чудо, 68 год, последовавшее затем разочарование, «Красные бригады» и убийство Моро, кризис коммунизма, рождение современных цифровых (или электронных) глобализованных обществ. Таким образом, повествование движется от деревни, в которой провел свою юность отец и куда подростком вернулся сын, к большим европейским и американским городам (тут Рим, Париж, Торонто, Нью-Йорк), насыщенным теперь постмодернистской культурой. На этих страницах, в итоге, должен был получиться портрет эпохи.
А получилось что-то совсем другое, если я не ошибаюсь. Действительно, это должен был быть рассказ о противоречии между полами и поколениями, то есть между мужским и женским началом, между отцом и сыном, увиденном в основополагающей перспективе смерти и смысла человеческой жизни. Так родился своего рода рассказ-завещание, не без нотки грусти и меланхолии: человек подводит итог собственной жизни, и тем самым, итог жизни целого поколения, окинув взглядом еще и общий человеческий удел.
Современный российский читатель не так и далек от этой исторической ситуации (война, послевоенное время, закат деревенской культуры, кризис коммунизма, отношения между городом и деревней), не чужд он, благодаря традициям культуры, важным темам, связанным с конфликтом между мужским и женским началом и конфликтом отцов и детей — эти темы были в центре внимания русской литературы и культуры с XIX века и до наших дней. Географически он далек от Италии, но социально, политически и культурно намного ближе, чем это может показаться на первый взгляд. Или, по крайней мере, мне хочется так думать.
Над пустым пространством поля, высоко на столбе линии электропередач — сокол. Сидя между небом и землей, он крутит головой, осматривается, выжидает, готовится; потом бросается вниз, настигает добычу, расправляет крылья, взмывает вверх и снова одиноко замирает на столбе. Я смотрю на него из окна и жду, сам не знаю чего. Он тоже ждет, как и я.
Всю жизнь простирает крылья, бодрствует, готовится, подстерегает, ждет. Чего? Если потом приходит смерть и забирает его.
Глядя на сокола, я принимаю решение. Еще немного, и я уйду в никуда. И вот — я даю себе свободу, которая в другое время показалась бы мне постыдной и немыслимой: опубликовать страницы, в которых неразделимо слиты грязь прожитой жизни и странное чувство освобождения от написанного, которое защищает и возвышает. Оправданием мне служит надежда оставить свидетельство не просто индивидуального существования, но века, в котором я жил, и который сейчас тоже клонится к закату. Впрочем, меня беспокоит мое имя на титульном листе. Хотелось бы, чтобы за ним стояли цельность, а не раздвоение личности, последовательное поведение, а не повторяющиеся навязчивые состояния; и непреложность правды — правды доказуемой, твердой и однозначной, — а не литературный вымысел, который обольщает и говорит намеками. Эта старая черновая тетрадь вызывает у меня скуку и отвращение.
И, тем не менее, я чувствую необходимость писать в ней. Наши поступки, как и написанные слова, перестают принадлежать тому, кто их совершил, и обретают собственную жизнь. Отныне у них есть своя правота и самостоятельное значение. Так и эти страницы, если они кому-нибудь интересны, живут своей жизнью, независимо от того, кто их написал. Затрагивая душу и ум читателя, они, возможно, как-то повлияют на него, а вместе с ним, и на других. По прошествии времени страницы эти также станут прахом и молчанием.
Когда я был ребенком, еще существовали станции дилижансов. В сотне метров от дома, на заросшей травой городской площади, рядом с серыми, из вощеной ткани, кубами распряженных карет с висящими в воздухе оглоблями, лошади в шорах рыли копытами землю, фыркали, нюхая ее. Я с любопытством рассматривал их, а они поднимали хвосты и роняли зеленоватые комья навоза, продолговатые, гладкие, дымящиеся. Вокруг них в грязных лужах расходились желтовато-лиловые круги.
В последние годы я жил в городах из стекла, среди лифтов и эскалаторов; или на мягких холмах с серпантином дорог и кипарисами, превращенных в заповедники для иностранных туристов — с вертолетными площадками, аэропортами, бассейнами, мощными линиями электропередач, ретрансляторами мобильной связи, установленными на средневековых колокольнях.
Я перешел из одного мира в другой, а писать начал еще и потому, что хотелось оставить память об этом переходе — сегодня, когда все молодые писатели будто погрузились с головой в вечное настоящее наших дней и не видят ничего ни в прошлом, ни в будущем.
Но, пытаясь подвести итог общественным событиям или сосредоточиваясь на частных, я не вижу никакого осмысленного прямого пути, никакой разумной истории, ведущей к цели. Я прожил послевоенную разруху и 68-й год, экономическое чудо и Войну в Заливе; я боролся, познавал женщин, женился, у меня родились дети, я состарился. Но в этих фактах нет ни закономерности, ни порядка. Их можно объяснить каждый в отдельности, но они не образуют интриги и не складываются в роман. Между ними — пустота; смысл целого ускользает, лишь блеснет иногда в деталях, мгновениях и тут же теряется. Память, если не делать усилия припоминания, состоит из осколков. Целостность принадлежит другим; ею управляет безымянная сила власти, которая следит за прочностью общественного устройства, устанавливает общепринятые смыслы и диктует, что забыть. Это она — главное действующее лицо, которое управляет повествованием. А нам остается описание, банальная роскошь мелких подробностей.
Протяженность между одним миром и другим, миром детства и миром старости, существует только благодаря двум попеременно звучащим голосам, постепенно, увы, слабеющим — и в этом тоже примета того порога, к которому я подошел. В первом — очарование и соблазнительность женственности, он подчиняется непостижимому и непреложному закону цикличности и повторяемости; во втором — решительность и воодушевление мужественности, он направляет жизнь в соответствии со смыслом, стремится к цели и к истории. Это голос матери и голос отца. Я слушался их обоих и обоих разочаровал. И об этом тоже хочу рассказать. Писать — еще не значит избежать поражения; но пишущий пытается сопротивляться молчанию и пустоте, которые разделяют и приводят в беспорядок различные фрагменты жизни, он ищет какую-то возможность.
Я смотрю, как сильный хищник спланировал на столб. Все можно понять. Это — бьянконе обыкновенный, скорее всего, самец: со светлой грудкой и большой темно-серой спиной, с коричневыми буфами, отливающим металлом опереньем. Питается ящерицами, мелкими птицами, мышами, змеями. Для охоты выбирает широкие открытые пространства, которые обследует, неподвижно наблюдая с высоты. Хватает добычу когтями, приканчивает ударом клюва. В это время года удваивает бдительность и много охотится: ему нужно окрепнуть для сезона любовных игр и гнездования. Каждую деталь в отдельности можно описать, объяснить, понять. Но ничего невозможно постичь.
Два голоса звучат поочередно: с длинными интервалами. Один — серьезный, решительный, мрачный голос власти; другой — более постоянный, нежный, чистый голос, то уклоняющийся, то предлагающий. Скрипка заставляет его млеть от нежности, трепетного очарования, тревожного ожидания. Угроза власти и хрупкая сила слабости, которая, защищаясь оружием деликатности, проникает в душу.
Мужское начало и женское; их конфликт. Он слушал, растянувшись на кровати, длинный, как мертвец. Рядом лежала девушка. Ему хотелось плакать, чтобы она увидела, какой он добрый, как достоин любви и не способен к агрессии. Но у него не получалось. Тогда он повернулся на бок и спрятал лицо в ложбинку ее шеи, между плечом и вьющимися спутанными волосами.
Эта кровать была не его. Так же, как и мебель, комната, дом. Его кровать, книги, дом находились в том же городе, но теперь они были очень далеко. Он видел их почти каждый день, по утрам, когда его жена была на работе, а он приходил нянчиться с дочкой. Но он смотрел на них, как посторонний; такой же чужой была квартира, которую ему предоставил друг и где теперь он временно жил. Он входил в новый дом, оглядываясь по сторонам; торопливо поднимался по лестнице, надеясь, что его никто не видел. Днем и вечером, чтобы ни с кем не встретиться, он не выходил из дома и сидел взаперти.
В этом доме между рынком и университетом он жил подпольно. Дом стоял на границе: с одной стороны — темные и сырые кривые улочки старого города, тошнотворные запахи рыбных прилавков, сыров, фруктов; с другой — темно-серая улица, заполненная молодежью, свет и воздух набережных реки Арно. Эти запахи возвращали его назад, в смутный мир детства, к тем дням, когда они ходили с матерью и теткой за покупками, и те торговались с продавцами в лавочках с мучительной и унизительной настойчивостью. А студенты, что сидели на солнце на парапетах набережной Арно, смеялись, громко перекликаясь между собой, принадлежали миру юности, которую он хотел бы иметь, но не имел. Стайки юношей и девушек грелись на октябрьском солнце, растянувшись на парапетах; медленно прогуливались парочки, держась за руки, обняв друг друга за плечи, останавливались и обнимались, под солнечными лучами. «Почему бы и нам не пройтись вдвоем?» — говорила девушка.
Но он не выходил, лежал на диване, ничего не читал, ни о чем не думал. Неодолимая дремота затуманивала мысли, тормозила движения. Он часами дремал на диване, проваливаясь в глубокий сон без сновидений. Просыпался с отекшими ногами, с тяжелой головой. Делал несколько шагов по дому, заходил на кухню, снова бросался на диван и засыпал. Время от времени девушка спрашивала, что ей делать. Он отвечал: «Ничего». Он не разговаривал. Давал ей какие-то указания, когда она настаивала. Спал.
Напрасно он купил несколько новых книг, разложил их стопками по краям стола, чтобы забаррикадироваться от внешнего мира, чтобы отделить свое пространство ото всех, и от девушки тоже. Ему не удавалось вернуться к прежнему ритму жизни, работать, сосредоточиться. Он пытался повторять привычные в прошлом жесты, притворяясь, будто у него новая семья. Он отдавал девушке половину своего жалованья, как раньше жене, на общие расходы.
Утром, в половине восьмого, он отправлялся в свой бывший дом. Там все оставалось по-прежнему, он не осмелился ничего оттуда забрать. Он не мог поступить иначе, это было бы насилием над женой, добавляющим еще одну несправедливость к его вине. Перед тем, как прийти, каждое утро он покупал пирожные: приносил их в подарок, чтобы его хорошо приняли. Этот поступок на какие-то минуты снова давал ему теплое ощущение семьи. Они завтракали втроем, как когда-то.
Однажды утром он запоздал, и глаза жены стали жесткими и холодными. Она сурово ходила из комнаты в комнату, выпрямившись, выпятив грудь, высоко подняв плечи, стремительнее обычного. Он невольно плелся за ней, униженно и испуганно. «Поскольку ты не пришел, я позвонила, и мне ответила женщина».
Когда-то давно они гуляли вдвоем по берегу реки. Разговаривали серьезно, мирными и взрослыми жестами. Они были еще подростками, безмятежно печальными. Звонили колокола. Они остановились у парапета Арно. Декабрьское небо было похоже на голубой парус. А далекие самолеты казались мирными лодками на море. Ее рука на парапете выглядела одиноко, будто выражая просьбу, которой нельзя ослушаться. И, наконец, он прикоснулся к ней. Тогда она повела его к себе домой, чтобы он, в первый раз, послушал «Шехеразаду»[1] Римского-Корсакова.
Первое время, уйдя из дома жены, он нашел прибежище в Париже. Жил с девушкой в Мэзон де Сюэд, в Университетском городке. Жил, чувствуя некоторую неловкость, как будто был на двадцать лет моложе. Его окружала молодежь возраста его студентов. Впрочем, и его девушка по возрасту могла быть его студенткой. В комнате, обитой деревянными панелями, стояли две сдвинутые вместе кровати, книжные полки, большой стол для занятий и письма. Высунувшись из окна, можно было потрогать ветви деревьев. Утром, если он не уходил в Национальную библиотеку, они бегали по парку или играли в мяч на лужайках. Иногда они приходили в парк Монсури, чтобы посмотреть на плавающих по озеру лебедей и мирные выводки утят. Темно-зеленые и черные утки поднимались в мягкое сентябрьское небо. По аллеям парка низко летали черные дрозды, изредка тишина прерывалась шуршанием шагов какого-нибудь юноши, в тени платанов мелькали голые ноги.
Все располагало к идиллии. Даже его стремление к организованности. Исследовательская работа, пробежки по лужайкам, любовь по вечерам на двух сдвинутых кроватях. Но для того, чтобы создать условия и отстоять идиллию, следовало заполнить каждую минуту дня, каждую паузу, не оставлять свободным ни одного мгновения. Если образовывалась трещина, ее затопляла тревога, тихая и неожиданная.
Это случилось за столом в Библиотеке, когда он изучал французские переводы
