Читаем Опыт интеллектуальной любви онлайн бесплатно

Любовь — нечто интеллектуальное. Не надо приземлять ее до уровня чувства или эмоции. Любовь стоит рядом с великими замыслами Творца, пронизывая творение. Чистая, холодная, логически безупречная даже в своей иррациональности. Имеющая свою внутреннюю мотивацию, подчиняющаяся только ей. Великий дар человеку. Была подарена ему вместе с разумом…

В основе происшедшего лежало мое предположение о воздействии на систему ценностей человека сильных аффектов. Используя интеллектуальные манипуляции, я задумал влюбить в себя ту, которая, как мне казалось, запуталась в бесконечных играх, неотъемлемой частью которых являлась ложь. Этим самым я думал спасти ее. Вправе ли я был брать на себя такую ответственность? Но кто может осудить меня? Чтобы судить человека, нужно быть выше него. Но я не встречал никого, кто мог бы оценить меня с высоты, не находясь на моем уровне. Люди пытаются при оценке апеллировать к обыденной морали, но она столь относительна, что не задевает разума, хотя, само собой, задевает чувства, ведь, мы так привыкли к ней. Теперь я в нелепом положении человека, который совершил преступление, хочет, чтобы его покарали, но не имеет для этого ни достойного судьи, ни палача.

Я задумал позвонить ей не от скуки, а потому, что никогда не верил в то, что она безумна. Это казалось мне великим заблуждением Секундова. Он списал на ее шизофрению свои проколы, чтобы утолить муки тщеславия. Она лишь запуталась, всего лишь не знает, что ее могут любить. Научить ее любить — и тем самым спасти — не великий ли это замысел?

По приходе из армии я позвонил ей, чтобы лишить страданий. На мысль о таковых наводила история с Днем рождения Секундова, когда она подослала к нему какую-то женщину с подарком.

Все эти бесполезные дарения ему статуй (похожих, как он уверяет, на Пономареву, но это его измученный ум находит сходство) и картин (Серж на желтом фоне) — "бесплодные усилия любви".

Или нет, не так. Влюбить, чтобы изменить. Желание спасти ее — вот краеугольный камень импульса. Остальное — наслоения.

Сознавал ли я, что мной движет? Да, сознавал, но считал, что если добьюсь результата, то он оправдает все. А если мне не удастся? Я ничего не теряю.

Схема была проста: познакомиться поближе, играть с ней честно, не раскрывая лишь конечной цели, доверяя ей, пробудить лучшие стороны ее души. Любовь порождает лишь любовь, доверие лишь доверие, она не сможет обманывать меня, если я буду предельно искренен, потому что для этого пришлось бы идти против своей природы. Ни одному человеку это не под силу. Я и не думал учитывать того, что если любовь будет вызвана, то произойдет психическое заражение, и ее аффект станет моим, ибо очень сложно ввести в уравнение любовь к человеку, которого не любишь.

Она была не такая, как все, точнее была, но скрывала, поэтому я и подарил книгу безумца, в этом он ей сродни. Создать философию "по ту сторону добра и зла", но не встать по ту сторону — это беда нас, обыкновенных людей. Только ей, Насте, удастся сделать это. Я угадал с подарком. Только сама она не понимала, что сможет. Ее поступки стихийны. Выслушав мои наставления по поводу лжи, смысл которых сводился к следующему: "Ты попадаешься на лжи не потому, что слишком много лжешь, — как утверждал наш знакомый Тихонов, — а потому, что ложь твоя бессистемна", она ответила, что делает все экспромтом, причем своим ответом явно гордилась. Ей кажется, что она дурачит людей. Если она более тонкий психолог, чем они, если она может заставить их действовать в своих интересах, значит, она лучше, т. е. умнее, а это хорошо. Ключевое слово — "хорошо". Она поступает, сообразуясь со своими представлениями о добре и зле, значит, она тоже не смогла встать по ту сторону. Вечный двойной стандарт отношений — попытка стать не такой, попытка, которая ужасает ее саму, заставляет прятаться в обычной семье — своей семье. Что же будет с нею, когда ее родители умрут?

Секундов познакомился с ней по телефону.

Осенний дождливый день. Мы идем от Театральной в сторону Новой. "По направлению к Свану", — как любил иронизировать Секундов. Он рассказывает о назначенной встрече, не будь которой, и ничего бы не было.

Я говорю ему, чтобы он надел шапку. Стрижка у него модная, короткая, а уже холодает. "Нужно произвести впечатление", — только отвечает Серж. Видит Бог, он произведет его и в шапке. Я желаю ему удачи и с чувством легкой грусти жму руку.

Жизнь текла беспечно. Я жил ничем, как и он. Мы ходили в спортзал, читали вечерами Овидия, ночевали то у него, то у меня, выполняли в охотку работы на заказ, пили пиво и разговаривали….

Дождь был теплым, воспоминания медленно теснились в голове, опустошенной после "Прелюдий", опустошенной, как и много лет подряд после этого вечера. Тогда мне казалось почему-то, что именно так должен был чувствовать себя Аристотель в конце пути. Знал ли он, что это — конец?

Я увижусь с Сержом только послезавтра. И он все расскажет. Как она опоздала на два часа (я сразу вспомнил "Солярис": "Ты опоздал. На два часа"). Как она выглядела. Куртка тигровой расцветки. Ничего особенного. Миловидная. Он вернется домой только под утро, потому что пойдет провожать ее до дома.

Пройдут годы. Все, что рассказывал Секундов, повторю я, только она не опоздает ни на секунду. У нее будут на то причины.

Под дождем, который только начинал моросить, он расскажет об их откровенных телефонных разговорах, откровенно эротичных, а меня покоробит факт подобных отношений с заказчиками.

Я скажу ему только, что очень уж везет ему на заказчиц. Слова мои станут каким-то ужасным пророчеством, но тогда мы от души смеялись. Тогда мы были веселыми людьми, повесами.

Он расскажет о том, что они заходили греться в подъезд, потому что в тот день выпал первый снег, начали там целоваться, и он залез ей под юбку.

— Ну, и что там? — спрошу его я. — Чулки? Ноги?

— Ничего особенного. Там были теплые колготки.

— Что, она совершенна, как Афродита?

— Нет, однако, она в теле, ты же знаешь, Родон, мне такие как раз и нравятся.

Мы начали обсуждать особенности женских тел, их красоту, помянули всуе Жеребко, а потом пришли к окончательному выводу, что мужские тела все-таки красивее, недаром об этом еще Платон писал.

Он расскажет и о том, что Настя художница, что она — потомок древнего рода, точнее даже родов. По отцу — Вяземская, по матери — Трубецкая. Родители долго спорили, какую же фамилию дать дочери, и оставили двойную: Вяземская-Трубецкая. Секундова история рода впечатлила чрезвычайно. Он с воодушевлением рассказывал, что дед ее был чекистом.

— А вот это дурно попахивает, — рассмеялся я.

Он рассказывал, что родители дали дочери достойное образование, что у нее есть сестра.

— Младшая? — поинтересовался я.

— Да, но, к сожалению еще школьница.

— Жаль, повторяется история с Жеребко. А весело бы было, дружище Серж, жениться нам на сестрах-дворянках, жить в одном особняке, на разных этажах, ходить вниз в "качалку" и в бильярд…

— В бильярдную.

— …в бильярдную… Читать сообща Овидия и прочих древних.

Мы смеемся. Мы оба вспомнили нашу подготовку к ГОСу, ночевки втроем с Тихоновым у Сержа, чтение "Камасутры" накануне экзамена, кофе утром. Как мы смеялись над Тихоновым, когда он объявил, что будет готовиться к МХК за неделю. Как мы спрашивали его, мы, обладавшие тогда великолепными познаниями в истории искусств. А он не знал Маттиаса Грюневальда, его "Изенгеймского алтаря".

— Она великолепно рисует, — говорит, отсмеявшись, Серж.

— Ну, еще бы, — наверное, и на рояле играет.

— Нет, когда она родилась, родители жили бедно, поэтому не дали ей достойного образования. Вот теперь дела поправились, и сестра получит достойное воспитание.

Я понимаю, что Серж задавал ей те же вопросы, что и я теперь ему.

— Это пошло. Ну, какие сейчас могут быть дворяне, Серж?

— Ты это из зависти говоришь, Род. Мужики мы и есть мужики.

— А что в этом плохого? Россия после революции уже не могла вернуться к прежнему, а соблюдать мертвые обычаи, считать себя принадлежащим к мертвому сословию нелепо. Мне приходилось уже сталкиваться с великосветским снобизмом. Помнишь Юлю Буланову, там, в "Заре"? Она утверждала, что по происхождению — польская дворянка. Это выглядело жалко и нелепо.

— …Они этикет соблюдают. Раз сестра вышла из-за стола раньше времени, так, Настя говорит, ее потом за стол не пускали вместе со всеми. Настя говорила, что за ней зашел ее друг, поэтому она и выбежала без разрешения. Друг, который ухаживает за ней, галантно, весьма галантно, хотя они еще и дети.

— Лажа.

— У нее своя студия.

— Да? Где?

— Где-то в центре.

— Интересно было бы посмотреть на ее рисунки.

— Я тоже так сказал. Она обещала показать потом, когда убедится, что я не буду смеяться.

— Ты? Смеяться? Разве она не знает, что ты "шаришь в живописи не меряно"?

— Вот поэтому и боится.

— А что, Серж, круто было бы Сержу жениться на дворянке с художественным вкусом, которая еще и великолепно рисует, да еще и богатой, не это ли монжовская мечта о браке по-расчету? Да еще, если она и собой недурна?

— Я уже об этом думал.

— Что тут думать, Серж! Не упускай свой шанс, черт возьми!

— Ты думаешь? Она уже предлагала стать мне своим личным шофером.

— Сержу? Шофером? (Я возмущен попыткой подобного использования Сержа). У нее и машина есть?

— Пока нет, но со следующего гонорара она хочет купить "Jeep".

— Слабая фишка: Серж — шофер у своей подруги.

— Я тоже так ей сказал, но она ответила, что, зато я всегда буду с ней рядом, да и платить она будет мне немало. Баксов 300 в месяц.

Я смеюсь, дико смеюсь. Серж так спокойно относится к этой бредовой мысли. Серж, опомнись!

— Это какой же у нее доход?

— Она утверждает, что некоторые картины у нее покупают по нескольку тысяч долларов.

— Кто же позволяет себе такую роскошь?

— Новые русские. Например, чтобы украсить себе гостиную.

— И она создает картины ради денег? Какой же, к черту, она художник?

— Я ей сказал об этом. Говорит, что для души она пишет отдельно, когда вдохновение придет.

— Лажа.

— Мы обсуждали с ней великих мастеров. Она утверждает, что Леонардо — велик, а Микеланджело — не особо.

— И это говорит человек, который смеет называть себя художником?

— Мне тоже показалось это странным.

Секундов рассказал, что друзья Насти, помимо бандитов и нуворишей (хотя в России это обычно одно и то же) — иностранцы-полиглоты. Например, Патрик. Красавец-бельгиец, делавший неоднократно ей предложение, но рафинированный (по ее словам). Он приезжал в Россию по делам, но заехал и к ней. Сидели они в ресторане: Настя, Юрка — охранник Кириллина и Патрик. Причем Юрка ругнулся матом, а когда Патрик попросил перевести, сказал, что это непереводимый идиоматический оборот речи.

Насте нравилось смаковать подобные сцены, которые достойны водевиля, а также использовать самой и утверждать, что и другие ее знакомые "используют специальную филологическую терминологию в отнюдь не филологических ситуациях".

Имя Патрика вызвало у меня взрыв хохота, который подхватил и Секундов, потому что несколько месяцев назад он рассказал анекдот.

Футболист умер. Душа его оказалась перед Райскими вратами, которые охранял апостол с ключами. Стал вопрошать он футболиста о его добродетелях, но тот был грешен во всем: распутничал и пьянствовал.

— Но хоть что-то есть доброе в твоей жизни? — спросил, наконец, апостол.

— Есть один поступок. Играл я за команду святого Патрика и забил решающий гол.

— Проходи, — сказал апостол.

— Спасибо, святой Петр.

— Я не Петр. Петр в отпуске. Я — святой Патрик.

— Святой Патрик, — сказал я. И мы захохотали, как безумцы.

Мы были молоды: я и Серж.

Весна выдалась ранняя. Редкие морозы встревали среди оттепели и весеннего гомона, будто бы зима продолжается, однако все уже знали, что теперь будет тепло.

Я познакомился с сибирячкой Машей как раз в такой осколок зимы. Она заказала "Маленького принца". Маша звонила и Секундову, но он запросил слишком много. Именно в этот промежуток времени звонила и Настя — заказ по "Дням Турбиных", но было занято: я разговаривал с Машей.

После выполнения заказа я уснул днем, и мне приснился сон, странный, как все дневные сны.

Я сидел в библиотеке. Помещение прямоугольной формы, причем сильно вытянутое в длину. В два ряда вдоль стен стояли столы, за которыми работали люди. Стол библиотекаря около поперечной стены. Я сидел очень близко от него, за вторым столом слева. Библиотекарь — молодая женщина, кажется, была мне знакома. Так почему-то я сначала подумал. Предаваясь горестным размышлениям о событиях сегодняшнего дня; о не удавшейся брачной ночи, о том, как забыл номер дома, в котором мне теперь предстоит жить вместе со Светой, об отце и о нелепой гонке на велосипеде, я вдруг услышал яростный голос: "Кто взял четвертый том "Войны и мира", там, где Наташа Ростова танцует par de chale?" В моем уме пронеслись вереницей мысли, среди которых была следующая: а разве в четвертом томе она танцует с шалью? Потом я моментально вспомнил разговор с Пашкой, после чего мне стало совершенно ясно, кто взял книгу Толстого. Она еще спросила о каком-то учебнике по мелиорации, когда я решился отвечать. Оглядевшись по сторонам, я понял, что все дрожат от страха, но почему? Спокойно отвечая, сказал, что книги взяли Тачилкины, только не уверен, кто именно из них. "Мелиорацию" — это точно Пашка (в голову мне не пришло, что фамилия-то у него не Тачилкин, потому что он двоюродный брат Сергея), а "Войну и мир", вероятно, Димка.

Она стала рыться в карточках, пытаясь убедиться, что я прав.

Я был перед ней, чтобы сдать книги и уйти, когда она подала мне формуляр Пашки и велела искать. В предпоследней графе очень неразборчивым почерком была отмечена книга по мелиорации. Улыбнувшись, я протянул формуляр назад.

К величайшему моему удивлению, она предложила мне спор. Если в Пашкином формуляре значится и "Война и мир", то выигрываю я, если нет, то — она. Я предложил другое условие: если в формуляре значатся обе книги — Толстого и "Мелиорация", тогда выигрываю я, если нет, то — она. Если же одна книга, то ничья. "В случае ничьи, — предлагаю, — покупаем вместе шоколадку и съедаем ее за чаем вместе". Несмотря на странность моего условия, она соглашается. "По рукам!" Я протягиваю руку, она сжимает ее. Я смотрю на нее, наконец, вспоминая, где видел раньше. Я ожидаю ничьей, но к моему удивлению она находит "Войну и мир". Действительно, том четвертый. Я выиграл. В голове возникает нелепая мысль: потребовать шоколадку сразу, иначе потом ее не получить. Я подхожу к ней очень близко, так, что чувствую ее дыхание. "Я с удовольствием поменяю шоколад на поцелуй". Конечно, я этого не говорю.