Читаем Месса Лядзинского онлайн бесплатно

Месса Лядзинского

Допустим: поэзия Хонета – это поэзия против «непоэзии», против языка неокрыленного, держащегося речи, навыка или себя самого; языка – так или иначе – стреноженного, питающегося недостатком веры в себя, без которой не высказать невыражаемое, не высказать очевидное и не выразить одновременно опыт и личность (Петр Сливинский).Если поиграть в сравнения, то Хонет – это Босх сегодняшнего дня, только ад его графичен и подчеркнуто персонален. При этом он нуждается в собеседнике по ту сторону провода или волны. В пространстве его голоса мы балансируем на ницшевской грани: когда ты смотришь в бездну, она тоже смотрит в тебя, своей изысканно детализированной брутальностью провоцируя пароксизмы нежности.

Роман Хонет

Проза / Проза прочее

Роман ХонетМесса ЛядзинскогоМоим был мирЗимняя уборкамертвый есть тело, в которое богзаходит подремать. его окружаетморозная ночь декабря, одеваетпоезд, стоящий в поле, женщиныс фонариками на лбу – юркиеквадраты из латуни и стекла, трясущиеся,словно у них внутри лежат семенаили стрекозы. сквозь мракразом проявляются – молитва и вой, диаконыиз семинарии несут респиратори библию. и тарелку, и ложку,и губку. им все еще невдомек – мертвый есть тело,которое уже чисто. за богом убираетземля, ее темаПоэтому ничегопозже пришла пора досвиданий.поезд, красные огоньки в последнем вагоне,вольфрам в отдаляющихся глазах,мешки листвы вдоль аллеи,может, фигуры из вздохов и беглых вод. может:значит, не было. не в тот разкак раз тогда начиналось время,бежавшее для всех, крометебя. и было ничто – оно было сложнее,происходя от даровитых богов, которым по плечутворить ничтожное и учитьходить, чтобы само елонавоз и банки, лежащие на разогретой соломеподворотен, метеоритные ливниночного видения, в ту пору, в лёте пойманныхпсов – то, что мы освоили,что нам казалосьЛилиякуда-то делись мужчины из арок,со стройплощадок, блеск рукив ночном автобусе, тянущиечемоданы на колесиках гости.колкий ветер. туннелем под серыми блокамивновь влачится обвитая цепью голова,в ней пепел, муар. жили во времена,созданные ни для чего – роились над намиангары пустоты. а любовьс лилией параолимпиады в тылу,любовь и ее зверье, бешено и покорно – не существовали,так что лишь немногие видели их,прочих нечем утешитьКовыженщина, когда с ней прощаешься,и смерть, когда тебя принимает,говорят одно и то же – тебе поранад погруженным в тишину городоми всеми детьми в этом городе, ночью становящимисястремниной лиц и голосов, только закованных в хрусталь, ледс утоптанного снега вдруг маятник птицы —твоя былая теньдо появления телаи комья земли, принявшей ихРазговор продолжаетсяпоявляешься там, где былав моих глазах – повсюду.отступившая от меня вчера,сегодня близка по-прежнемусловно уснула в токе крови моей,чтоб не знал ночей без тебя*пятнадцать лет я не засыпал,чтоб не знать ночей без тебяпятнадцать лет я не засыпал,лишь бы на миг ты уснула*словно бы не коротал я своих ночей,подступавших к водке, текущей межвремен, прошедшего и ненастоящего,запутывая и отодвигая всёкроме памяти*читай мне:боль – сервисная книжка. читай:тело – проводник по тени*не дождалась своего дня рождения,маячащей в блике стробоскопа зимы, когда мчащиесяпоезда превращались бы в голубой пламеньв кустах над гнутой рекой *не ожидай меня,мы одни – приглушенный зовс того берега, но снег ли это,или твое тело посмертно вернулось,не встав на якорь, не знаюснег всегда датирован *а то летел бы на зимнее поле,на акустические экраны автобанов, и ты бежала бы рядом,заиндевевшая в колоколах и лентах —искра – сестра звезды *ты была моей кратко и просто. колли,поднимающий облако кирпичной пыли,ангел, несущий ягодку клюквы:вот сколько тебя,а ведь еще целый месяц *все это когда-то уже случилось.всему этому суждено случаться вечно *бляди везли меня на вилах погрузчикасквозь лужи машинного масла на опустевших фабриках,сквозь электроалтари над продовольственной лавкой,наготой воскресного захолустья,где побежали в парк девочка и собака,зимним вечером, давножитья приехал *шепчушепот напоминает ужатолько вертикален *именно шепот о времени,когда были платформы в алом блеске заката,дети в фарфоровых сорочках, сдвигающие фонари,стаями; когда звучал окрик– мороз! —//и ласковая усмешка по поводу морозаюной женщины, ее прищуривание:время, когда любовь превзошла всена свететеперь нет света *той,которая тогда усмехалась,уже тоже нету *читай мне еще:суккуб – это одноклассница, повтори:прошлое – дни, которые еще длятся.осмотрись *иногда так хочется получить тебя еще раз:тот же составтех же самых геновсловно не было.не прошли годы *иногда еще так хочется попробоватьтой пищи, пыльцы,спадающей на открытые плечи,//но не осталось даже тени яств,даже пыли *много нового – гелиевая мошкара,свежий пропан-бутан для кремации,светомузыка на надгробьяхстолько наработанопо ведомству сна, пламени,хотя паразитыостаются формой огня *ты же будешь стариться в мегаполисах,музеях и читальнях, над которыми взойдетзаря новой печати и монтажа (столь тонкие вещимного наработали, соревнуясь)такого не будет *будет: другие женыразвозят саночки. другие жены шепчут:тихо, лес *(а то и пройду мимо твоего дома, а то ипойду в парк вдоль реки, набрав себехлеба для уток, застывающихна воде каплями воска)*итак: все время кажется,что снова встретимся,что еще свижусь – вечеромвозле часовенки храни нас господь, хранимойветвями в опоке*мои руки, покрупневшие,наверно не отвечали бы твоемулицунаверно отвыкли,однако не масштаб шкали не привычка, но длительность тишиныудостоверяет разлуку*итак:прерванное было всего-навсего жизнью.разговор продолжаетсяГлянецмонастырь в словацком местечке зимой,где спали знатоки энтропии, туман,незадолго до сумерек снявшийсяс болот и полей,просвечивал сон их как белые клеммы. мужчинав свитере с начесом, прибившийся к намс невысказанным изумлениемили просьбой. словно жаждалщипнуть хоть малую из струнсобственной крови,призвать – любовь, мейн талмуд.или уж никогда не поминать жалоб:этот глянец – кожа,им оплевал меня мирСон о голове под жидким небомпацаны из малогабаритного автобуса,они бегут с мачете, чтобы проредить город,а девушка выходит из подземного зала,доверив отцу арфу из папиллярных линий. две тениоставляющие трансвеститы: своюи своего предыдущего воплощения,тот, кто дышит в машине скорой, мягкои медленно – будто бы брел в хлебах,постукивая в окна. ночь,в которой глаза видели далекои глядели бы дольше – если бы не концерты,под патронажем животных, старцы,согнанные в тренировочные казармы —если бы они огляделись в этой самой рекепламени или чутья, в этой самойголове незрячей, но крепкойИсповедующий отворачивается

Радославу Раку

лето сдурело от зноя – начинает, как бышепча литанию. кирие, кирие элейсон. – дни шлишироки и раздуты, как бы изнутриих разносило светом. ты стряхивалас плеч сухие травинки и стебельки,одевалась, а я собирал их, на ощупь они напоминалипапиросы. вечером, встав на колени, клал их поочереди на язык как облатки. былигорьковаты на вкус. ночи забегалиукрадкой, на мгновение, а садомтекли реки из дымящегося стеклаи пес облитый бензином светил нам ко сну.мы не заснули ни разу.так помнюОжидающий вдовцов отворачиваетсявидел, как возвращались. что нигод. шли будто в армию, будто прежде,сквозь зимние поселки – сновабыли в школе: пахло мастикой для полов,сортирами. вызванные тишинойили знакомым голосом. я ждалэтого всегда. подозревал,что под конец они стануткак прежде – когда умрет она.та, что забрала ихи задержала в задумчивости.любовьИнструменты временигод, когда ты устала рано. и год,когда стала раной, в собачьейсцепке, упряжка, тягающая в гондолебога с метлой для керлингаили звезду породы:дивных долгожителей. женщиныкак квадратные овцы, лежащиеу колодца: сондрузья-товарищи – вряд ли,никто не задержался. и тело —бубен из альвеол и мышц,в него били мертвые, влекомые кровьюи там, куда ударяли,он съеживался. сделался эхоми, значит, он всюдуКрасный хлеб