Читаем Размышления в окружении мотыльков. Путь детства онлайн бесплатно
Размышления в окружении мотыльков. Путь детства
62 истории рассказывают о первом опыте жизни до 16 лет. Мое детство прошло в 90ых, отрочество осталось в 00ых. В то время за моей спиной всегда болтался рюкзак, набитый учебниками и теми знаниями, которые никак не объясняли происходящего вокруг. Разрыв между родителями, смерть собаки, оценки, девочки, тамагочи, революция в мире технологий и компьютерных игр. Сухие параграфы не могли этого растолковать, а взрослые говорили на своем языке. И теперь, глядя на свои черно-белые фотографии, я вспоминаю самые яркие портреты из своего прошлого, как то, что нельзя объяснить, но можно показать на этих страницах. Яркие и самодостаточные истории о тихом часе в детском саду и девочках напротив, о первом выступлении на сцене в роли звездочета, о дедушке, который научил меня читать, о первом кошмаре, о свидании в надувном замке, о первой дискотеке в доме пионеров при свете дня, о дизентерии, любимом мультике, о шкафах, о первом походе, о фокусах, об интернете на почте, о друзьях, о влюбленности в учительницу истории… Герой не высказывает оценки происходящего, не открывает имени. Каждый может поставить себя на его место и прикоснуться к теплу воспоминаний. Содержит нецензурную брань.
РоманыЧерное-белое. Мама, кто это?
Первое мое воспоминание черно-белое – фотография у бабушки около ее деревенского дома, на фоне подсолнухов и солнца. Как только что залетевший в лужу воробей, на ней был изображен мальчик в резиновых сапогах и шапочке с маленьким козырьком. Подобно крылышкам, руки его были заведены назад, между щек открыта улыбка. Наверное, к моменту вспышки он не раз прыгал в этой луже, распугав всех кур вокруг.
Забавно, что даже глядя на снимок, я уже не помнил ни этой вышедшей из берегов лужи, ни белых улепетывающих кур, ни того, кто снимал, ни себя.
– Кто этот мальчик, мама? И почему он смеется?
Не дожидаясь ответа, я подбежал к зеркалу, чтобы проверить сходство и задать себе этот вопрос прямо в лицо, но тут, как всегда, ответила мама:
– Это же ты!
Я улыбнулся и подумал, что зеркало, должно быть, тоже большая лужа, про которую мама все знает. Знает меня и все вокруг.
Где я. История моих ушей. Альбом.
Альбом с моими детскими фотографиями, конечно, остался у мамы.
Альбом, где моя голова была сплошь вымазана зеленкой, а я одет в распашонку и штаны с барашками облаков. Играюсь себе весь беззубый и лысый с пищащим котом из резины, пытаюсь откусить ему ухо, бью его головой о кровать и радуюсь. Целый альбом постельного младенческого счастья, и целый мир после. Двухэтажный детский сад, будки дощатых домиков, тяжелые доски качелей и рыжий песок, разбросанный вокруг песочниц.
Где вся моя детсадовская группа в позорных колготках и затертых о ковер шортах, в карманах которых всегда была пенка от какао, которую я не любил, и не знал, что с ней делать.
Где я стоял, пронзенный обидой, в костюме бурого чебурашки с непомерными, вяло пришитыми ушами, потому что мама и так уставала, а я ведь хотел быть пиратом, и соперничать со мной мог лишь другой мальчик в грязно-желтом костюме колобка? Благо, на следующий Новый год мама меня пощадила, и я превратился в обычного зайца с короной картонных ушей. С ними я уже не задевал других детей, обреченных на хоровод вокруг елки, заваленной мишурой и снежинками из бумаги. Так уши мои уменьшались, пока не достигли необходимых для жизни размеров.
Где был запечатлен урок пения, на котором ко мне прижалась своей вязаной безрукавочкой самая маленькая, улыбчивая и картавая девочка Света; она то и дело сбивалась, и я взял ее за руку. Первый раз я взял за руку девочку. И продолжил петь.
Где наши воспитательницы смотрели прямо вперед, а мы – куда-то на запад, крутили в руках трансформеров. Мой был совсем маленького роста, но умел превращаться в боевой самолет и танк. Я чаще летал. По ковру далеко не уедешь, а от песочницы я берег его.
Где прозрачные кульки с конфетами вызывали желание праздника, душистой елки и Деда Мороза с колючей бородой, которым всегда выступала наш повар – большая женщина, казавшаяся мне ходячей горой без названия.
Скорее всего, этот альбом лежит где-то в стопке, между альбомами марок, моих грамот за 5-й, 6-й и 8-й классы, по географии, истории и биологии, которые я получил лишь потому, что все остальные пошли на олимпиады по физике и математике. Скорее всего, он все так же пахнет, потому что этот синий картон почти что вечен, потому что сделан в СССР, потому что пережил СССР и уже пережил одну мою бабушку, бабушку Зину, исполнителя старых обрядовых песен, вечного библиотекаря, хранителя семейного архива, памяти и старых настенных часов. С боем.
Белая ночь. Девочки на планете. Во сне.
Девочки – самые невероятные существа на планете. Я понял это еще в детском саду, в тихий час, когда мы все раздевались на маленьких стульчиках и бежали по своим кроваткам. Мы должны были заснуть. Провалиться к Хрюше, Каркуше и четвертинке мультика. Но я притворялся. В этом тоже была игра. Победит тот, кто не уснет. И подсмотрит. Ряды кроваток мальчиков и кроваток девочек делились на две половины. Везло тем, кто находился посередине. Везло мне. В двух взрослых шагах от меня начинались ряды девочек.
Прямо напротив меня лежали Лиля или Алена, мои подружки по двору, живущие в соседних подъездах. Они как-то умели быстро заснуть, наверное, потому что они были активнее, больше бегали, прыгали на резинке и болтали, перебивая воспитательницу. Я же в основном молчал и был погружен в морской бой или в «танчики» на бумаге. Мне нравилось рисовать на них звезды, а потом огонь на подбитых.
Когда Лиля или Алена засыпали – я приоткрывал один глаз (второй я закрывал для воспитательницы) и, глядя на их маленькие, округлившиеся от спокойствия лица, представлял, как их дыхание касается подушки, одеяла, наших чешек. Как оно таится подле вещей других, еле сдерживаясь от шалостей.
Отчего-то за девочками наблюдать было намного приятнее. Они всегда были веселы и опрятны. У мальчиков же все было не пойми зачем и откуда, как внутри, так и снаружи. Кто-то был слишком жадным, кто-то чересчур воинствующим, кто-то просто таким громким, будто только выпал из второй полки плацкарта на всем ходу. Эта вредность и отражалась на их прибитых подушкой физиономиях. Я думал об этом и изо всех сил старался не спать.
Снова и снова смотрел на Лилю, на Алену, потом закрывал глаза и под веками у меня оставались их лики на простынях… покой и белая ночь… и тут во мне все замолкало. Забывались войны с мальчишками. Уходили обиды на тех, кто показывал язык или фигу, и тихий час отбирал всю тревогу и жалость к себе. Жаль, что теперь по-другому.
Катя. Первая любовь. Она снимала с себя колокольчики.
Все началось с перестановки кроваток. В один момент напротив меня оказалась Катя. Она подошла к кроватке напротив в трусиках и маечке, отвернула краешек одеяла и проскользнула внутрь, как осенний листок проскальзывает между страницами книги в надежде найти там свое бессмертие и родное древесное тепло. Глаза ее, нежные, чистые, светло-карие, как прохладная цветущая вода, закрылись, воспитательница зашторила окна. На наши кроватки спустились сумерки. Это любовь, не иначе.
Мы забирались вместе с ней на яблоню. А когда слишком уставали, то садились под ней, прижимаясь к кривому стволу спинами. По нам полз тенек от листвы и муравьи. Мы отмахивались, собирая из веточек и травинок шалаш. Мама рассказывала: когда воспитательницы заметили, что я играю с Катей в куклы и семеро козлят, они обеспокоились тем, что, может, я неправильно развиваюсь. Ведь правильное развитие для мальчика может быть только с мальчиками, а я дружил лишь с девочками и лишь изредка играл с мальчиками в черепашек-ниндзя, используя лишь по три пальца с каждой руки. Откручивать ими кран, брать вилку и выкрикивать: «Я – Донателло! А я – Рафаэль!» – и представлять невидимое оружие в своих руках… Это точно было не для девочек.
Но когда Катя что-то придумывала, я всегда просил разрешения поиграть вместе, чтобы только быть рядом, готовить всю эту невидимую еду и прятать козлят от волка. «А теперь ты будешь волком!» И я с радостью им становился. Она стеснялась своих плохих молочных зубов и поэтому мало улыбалась, выбирая молчание и язык жестов, который нужно было еще разгадать. Синее платье с вышитыми на нем колокольчиками, две косички, спрятанные под белые банты, делали ее самой красивой девочкой в нашей группе, и тем отчетливее становилась заметна ее отстраненность от этого мира. И я летел на этот свет, а потом она снимала с себя колокольчики, воспитательница помогала с бантами, и засыпала напротив, будто устав от всех своих воображаемых миров, которые я полюбил. И запах смородины… запах ее волос. Где она сейчас? Неужели бухгалтер? Или по-прежнему сидит под яблоней. Ждет, когда я принесу все что нашел под солнцем.
Папа. Деталь космического корабля.
Магнитофон на бобинах. Деталь космического корабля, гость из будущего. Панель управления, россыпь красных и зеленых огоньков, тесные ряды кнопок. Папа разбирался в таких вещах. Он знал куда нажимать и куда все пойдет.
Он часто крутил Jean Michel Jarre`a, The Essentail (необходимость) на своем магнитофоне. Я помню, как заколдованный, медленно двигался вдоль книжного шкафа в коридоре, вдоль нашей улицы и Нового города, и на меня надвигались эти космические звуки, а потом все быстрее и быстрее, отбивающее ритм на Млечном пути… эта музыка не говорила какими-либо словами, она дарила необъяснимое, то, что скиталось между звезд и детей. Невесомость проникала под мою наивную кожу и мурашки покрывали все тело. Волосы на голове приподнимались.
– Папа, папа! Что это?!
– Это музыка, сын.
Когда-то папа брал меня за руки и подбрасывал к небу. Небо было не такое высокое как сейчас, и я думал, что могу задеть его. Взлетая выше папы, я лишний раз старался не двигать ногами, чтобы небо осталось целым. Тогда я впервые почувствовал невесомость. Густую, без правил, где все предметы равны. Пылинка равна самосвалу. А папин взгляд равен маминому. Нет ссор. Нет споров. Нет разваливающегося завода Изменителя, выпускавшего начинку для ракет Байконура (Богатой долины), на котором уже не могли работать ни папа, ни мама. Им нужно было искать другой путь, зачеркнув инженерное прошлое, красные дипломы и веру в то, что есть нерушимое государство братских народов. Климат резко континентальный.
Этот путь предсказал Jean Michel Jarre, путь в котором боишься задеть созвездия, под которыми родились твои родители. Задеть близнецов и стрельца. Задеть их имена. Задеть их теплую постель… только бы все осталось… только бы не упасть.
Падение династии. Живо другое. Течение предметов.
Папа помнил себя с 2 лет. Летний страж. Робкий вечер. Время, когда пора слушать сказки про спящих богатырей и уснувших царевен, тереть глаза и проваливаться в облака. Папа стоял голышом в тазу. Бабушка поднимала его руки и намыливала. Веранда, тьма, в каждом из окон тени, растянувшиеся на полу, слабый свет. Вдруг из-за угла выныривает Баба-Яга! Папа закричал! Заплакал… тут же стал заикаться. Дедушка снял маску, наряд, откинул посох, показал смешную щетинистую рожицу, но это уже не помогло. От заикания папу вскоре исправили, а вот Бабу-Ягу он боялся еще долго. Впрочем, как и я.
В моем дошкольном нежном детстве был небольшой, но бурный период падения династии. Папа и мама мои расходились грозовыми криками. Когда они вступали в схватку, в доме все замирало, шторы зашторивались, бобинный магнитофон переставал тянуть лямку, я утыкался в книгу, пропадал на картинках. И вот шум нарастает, эхо в воздухе скалится и накаляется, а я все листаю книгу сказок… утыкаюсь в одну иллюстрацию, на которой была изображена старуха. Ее нос стелился по гнилым половицам ее избы. Кривоногие мухоморы торчали из ее ноздрей, людоедская ухмылка раскинулась бездной. Осколки зубов обнажились, иссине-малиновое тело языка подалось наружу. Ее заплесневелый взгляд втыкался в меня, а клюка, сжатая в когтистой руке, будто постукивала в нетерпении. Обуглившийся наряд, снятый с мертвой монашки, покачивался. За горбом ее находилось распахнутое окно и метла. Она готовилась напасть на меня. Мама и папа не останавливались. Слова стреляли. Гильзы падали в растущую между ними пропасть. Династия распадалась. Меня вот-вот должны были похитить. Будущее развинчивалось у меня на глазах. Больше нету и не будет. Нас.
Время прильнуло к нашим дверям. Тишина. Я подрос. Папе больше не нужно было стирать мои пеленки. Маме больше не нужно было их варить в кастрюле. Папа приходил вечерами и укладывал меня спать… все это уже истлело в памяти. Живо другое.
