Читаем Нас не поставить на колени. Свидетельства узника чилийской хунты онлайн бесплатно

В ваших руках, читатель, книга, чем-то напоминающая «Репортаж с петлей на шее».

Конечно, Юлиус Фучик и Родриго Рохас — разные люди и различны современная обстановка в Чили и положение в Чехословакии времен гитлеровской оккупации. Но этих людей роднит и сближает то, что оба они — коммунисты, оба попали в лапы фашистов и оба, несмотря на пытки и страдания, проявили себя стойкими, несгибаемыми революционерами.

Фучик героически погиб. Рохас героически выжил. Оба рассказали о пережитом. Жизнь первого оборвала смерть. Второй был на краю гибели — два раза его водили на расстрел. Оба без страха смотрели в глаза неминуемой смерти. И рассказали об этом без пессимизма, без дрожи. Написанное ими проникнуто надеждой и верой в грядущую победу. Оба они призывают свой народ, народы мира не забывать о фашистской угрозе. Прощальный призыв Фучика: «Люди, будьте бдительны!» — перекликается с призывом к борьбе у Рохаса. Оба они сумели в темноте жестокой ночи почувствовать приближение зари, оба думали о будущем.

Мировая революционная литература знает немало волнующих политических произведений, созданных в моменты смертельной опасности. Борьба против фашизма, которую вели Советский Союз, другие страны, воодушевила многих на героические поступки; огромное множество коммунистов на собственном примере показали, каких высот могут достичь мужество, ответственность и воля человека. Под глухими и разящими ударами в камерах пыток и концлагерях чилийцы тоже создали немало волнующих страниц, в особенности в трагический период, начавшийся мрачным днем 11 сентября 1973 года.

Так, Луис Корвалан, которому запрещено писать, рассказывает журналистам или представителям международных комиссий об издевательствах и мучениях, которым подвергли его и других руководителей партий Народного единства в концлагере на острове Досон, недалеко от Южного полярного круга. Их принуждали, помимо исполнения других работ, еще и чистить по утрам замерзшие каналы, кишащие крысами, причем психопаты-стражники держали их под прицелами своих винтовок. Это рассказ очевидца, рассказ человека, который в самых тяжелых испытаниях не позволяет попирать свое достоинство революционера и с гордым сердцем развертывает знамя разоблачения и борьбы.

Корвалан и Рохас, как и бесчисленное множество их соратников, не сломленных неслыханными преследованиями фашистской хунты, получили закалку в школе Ленина, в школе коммунистической стойкости.

Родриго Рохас родился в 1930 году на острове Чилоэ, на юге страны. В коммунистическую партию вступил 25 лет назад. Еще юношей стал активистом Федерации профсоюзов горнорудной промышленности. С тех пор и начинается его знакомство с капиталистическими тюрьмами. В 1957 году, будучи журналистом, редактором «Эль Деспертар де лос Трабахадорес», самой старой пролетарской газеты, созданной еще Луисом Эмилио Рекабарреном, основоположником современного рабочего движения в Чили, Рохас был арестован и сослан в Курепто. Затем работал при Секретариате ЦК Компартии Чили, был редактором «Эль Сигло», главным редактором политико-идеологической газеты «Ориентасьон».

Рохас несколько раз бывал в Советском Союзе. С 1961 по 1969 год Родриго Рохас работает в «Принсипиос», теоретическом органе ЦК, и в Комиссии по международным связям Компартии Чили. В 1968 году его назначают главным редактором «Эль Сигло», центрального органа партии. На XIV съезде КПЧ был выбран в Центральный Комитет и Политическую комиссию ЦК. Входил в делегацию, возглавляемую Луисом Корваланом, на международном Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве. С сентября 1972 года по 11 сентября 1973 года — советник президента С. Альенде по пропаганде.

Все, что вы прочтете в этой книге, — это действительность, голая правда, причем в ней идет речь не о драме одиночки, а об огромной трагедии всего народа. Перед вами возникнет злобная, остервеневшая морда фашизма. Того самого фашизма, что день за днем совершает преступления и вот сейчас, именно в этот момент, пытает и убивает в Чили и настороженно, угрожающе затаился в других странах капитала. Здесь, читая описание его деяний, вы увидите фашизм как он есть.

Родриго Рохас рассказывает обо всем просто, именно так, как происходили события, в их страшной последовательности. Он прошел голгофу Национального стадиона, ставшего ареной пыток и расстрелов. На папке с его делом стоит в красном кружке синяя буква «Р», указатель смертной участи… Мы как бы видим длинные вереницы мужчин и женщин, истинных патриотов, — «военнопленных», захваченных в ходе чудовищной и бесчеловечной инсценировки «внутренней войны» — войны против народа… Людей подвергают неслыханным пыткам и садистским издевательствам, они постоянно пребывают в печальном ожидании худшего. «Там, — говорит Рохас, — тысячи сынов и дочерей нашего народа впервые увидели жестокое и антигуманное лицо фашизма». Там применяется кошмарный набор пыток, средневековых тисков, электрических разрядов — у хунты не один советник из состава военных преступников-гитлеровцев. Позорный список массовых преступлений увеличивается еще и за счет применения в варварских целях достижений научно-технической революции, запатентованных обезумевшими империалистическими заплечных дел мастерами, экспертами ЦРУ и бразильскими специалистами дубинки.

Но даже в обстановке изоляции и ненависти палачей настоящий борец никогда не чувствует себя одиноким. Несмотря на расстояния, он слышит голос пролетарского интернационализма. «Мы знали, — вспоминает Рохас, — что благодаря московскому радио чилийцы узнавали правду об истинном смысле происходящего в их стране». Задавленные, ввергнутые во тьму, они ощущали свет и дыхание международной солидарности. Как гимн Жизни и Революции из застенков слышались строфы «Интернационала» и других боевых песен пролетариата.

Благодаря этой могучей силе солидарности удалось добиться освобождения Родриго Рохаса. Затем, воспользовавшись правом убежища, он бежал, обманув хунту, одержимую жаждой преследований.

Сейчас, в изгнании, он продолжает борьбу. Она трудна, но, прочтя эту книгу, читатель безусловно поймет, что людей такой закалки, народы, у которых тысячи таких сынов, победить нельзя.

Луис Корвалан никогда не отступал перед врагом.

Родриго Рохас никогда не стоял на коленях.

Гордый народ Чили кует звенья антифашистского фронта.

Хунта оказалась в изоляции не только в Чили, но и во всем мире.

Свидетельства, представленные Родриго Рохасом, помогают народу познавать самого себя, лучше видеть своих друзей и врагов.

Преступление, безумие и смерть не в состоянии взять верх над правдой, достоинством, разумом и жизнью.

Мы победим!

В. ТЕЙТЕЛЬБОЙМ

— Не волнуйтесь, сеньора. Сотрудники военной разведки хотят побеседовать с этим сеньором. Речь идет о простой формальности. Ему ничего не грозит. Через несколько часов он вернется.

Сказав это, офицер, командовавший вооруженным до зубов патрулем, который ворвался в начале октября в квартиру, где я скрывался после фашистского переворота 11 сентября 1973 года, простился с хозяйкой дома. Было 3 часа ночи. А тем временем два унтер-офицера вывели меня на улицу и втолкнули в армейскую машину, где в ожидании завершения операции сидели восемь солдат.

Офицер отказался сообщить хозяевам дома, куда меня повезут. Я тоже пребывал в полном неведении до тех пор, пока мы не подъехали к казармам полка «Буин».

Открылись ворота, джип въехал во двор и затормозил у караульного помещения. Меня вывели из машины, и… началась совсем другая музыка.

— Как тебя зовут, сволочь? — заорал капрал с опухшей физиономией.

— Мы тебя расстреляем, продажный коммунист! — рявкнул какой-то безусый лейтенантик, стоявший чуть поодаль.

— Хотели прикончить нас, предатели? Сволочи! — выкрикивали наперебой солдаты.

Появившийся офицер навел порядок.

— Дежурный капрал, проводите арестованного в мой кабинет, — приказал он.

Меня сопровождали двое солдат с автоматами, не спускавшие глаз со своего безоружного пленника в наручниках. В кабинете офицера состоялся первый допрос — несложный, касавшийся в основном анкетных данных: имя, фамилия, род занятий и т. п. По окончании этой военно-полицейской процедуры лейтенант, который присутствовал на допросе, но не принимал в нем участия, открыл дверь кабинета и крикнул:

— Капрал, выстройте «почетный караул» для встречи арестованного!

О каком «почетном карауле» может идти речь? Я подумал, что меня тут же расстреляют. Однако ошибся.

Во дворе, у входа в казарму, в две шеренги выстроилось человек 20–30 солдат.

«Почести» состояли в том, что арестованный должен был пройти по коридору, образованному шеренгами солдат, а те со всего маху били его ногами и прикладами. Очнулся я в одиночной камере — весь в кровоподтеках, тело ломило от боли. Двое солдат отвели меня в туалет, чтобы я умылся и принял более сносный вид.

Около полудня меня допрашивал какой-то штатский, задававший мне примерно те же вопросы, что и первый следователь. А спустя каких-нибудь три часа меня повели на новый допрос — на этот раз к капитану из управления военной разведки (так, по крайней мере, он мне представился).

Около пяти часов дня за мной пришел младший лейтенант в сопровождении четырех солдат.

Молодой офицер держал в руках папку, по всей вероятности мое «дело». Он приказал надеть на меня наручники и, разглядывая мое удостоверение личности, сказал:

— Сеньор, лично я ничего против вас не имею. Но мне приказано доставить вас к месту назначения живым или мертвым. Мертвым мне доставить вас легче. Поэтому советую вам не делать лишних движений, так как солдаты получили приказ открывать огонь без предупреждения. Они пристрелят вас, как только вы попытаетесь приподнять голову.

После столь «обнадеживающего» напутствия меня швырнули лицом вниз в кузов пикапа небесно-голубого цвета марки «форд». Четверо солдат уселись вдоль боковых бортов, поставив свои ноги мне на шею и на икры ног. Дула их винтовок щекотали мой затылок. Казалось, меня нарочно хотят заставить пошевелиться. Но я твердо решил сделать все от меня зависящее, чтобы не дать расправиться со мной под предлогом «попытки к бегству».

Минут через 20–30 мы прибыли туда, куда меня должны были доставить «живым или мертвым»: на Национальный стадион.

Марширующие солдаты, отрывистые команды, бегущие люди, крики. Как раз в это время к стадиону подъехало несколько автобусов, переполненных «военнопленными». Женщин, мужчин, подростков выгоняли наружу ударами прикладов и заставляли бежать по направлению к внутренним сооружениям стадиона по узкому коридору, образованному шеренгами карабинеров с автоматами в руках. Лица солдат были искажены поистине звериной злобой, и от них несло тяжелым запахом винного перегара.

Меня не прогнали по этому коридору. Видимо, лейтенант, получивший приказ «доставить меня живым или мертвым», решил, что для одного дня вполне достаточно тех «почестей», какие оказали мне «доблестные» воины полка «Буин».

Меня провели в помещение, расположенное под президентской ложей в той части стадиона, что выходит на Греческий проспект. Там регистрировали арестованных. Лейтенант из полка «Буин» передал меня офицеру, который руководил приемкой «новых гостей» Пиночета, и вручил ему донесение, составленное капитаном разведки. Мне удалось прочесть то, что было на этом листе: мое имя, адрес, приметы. В графе «Обвинение» было напечатано прописными буквами: «ОПАСНЫЙ ЭКСТРЕМИСТ, СОВЕТСКИЙ ШПИОН, КОММУНИСТИЧЕСКИЙ АКТИВИСТ, ВЫСТУПАВШИЙ В ПЕЧАТИ И ПЫТАВШИЙСЯ ВЕСТИ ПРОПАГАНДУ В ВООРУЖЕННЫХ СИЛАХ».

Держа в руках столь привлекательное «рекомендательное письмо», офицер сказал мне:

— Долго вы скрывались от нас. Мы разыскивали вас начиная с 11 сентября. Нам будет очень интересно побеседовать с вами. Но вы не беспокойтесь. Вас допросят, и, если ваше участие в преступлениях, совершенных Альенде, не подтвердится, вас отпустят домой.

Я не проронил ни слова. Офицер по-прежнему держал в руках донесение, и мне удалось разглядеть в его верхнем правом углу букву «Р», выведенную синими чернилами и обведенную жирным красным кружком.

Позже мне представилась возможность проникнуть в зловещий смысл этого условного обозначения. Это был приговор — приговор, вынесенный без суда и следствия: я приговаривался к расстрелу. Но об этом я узнал лишь после того, как пробыл несколько месяцев в «лагере задержанных лиц» на Национальном стадионе и в тюрьме.

По окончании процедуры регистрации меня и некоторых других арестованных передали в распоряжение унтер-офицера и повели к месту заключения. Было 17 часов 30 минут, когда наша группа вступила на гаревую дорожку стадиона.

Я никогда не был поклонником футбола и поэтому редко бывал на стадионе, да и то лишь в дни проведения там политических митингов, массовых собраний, созываемых Коммунистической партией Чили или блоком Народного единства. Теперь я получил возможность подробнейшим образом познакомиться со стадионом, но, к несчастью, не как со спортивным сооружением, а как с лагерем пыток и смерти. Меня ждало знакомство с камерами пыток, созданными на велодроме. Я стал свидетелем многих преступлений, которые совершили изменники, узурпировавшие власть после убийства конституционного президента Чили.

…Наша группа шла по гаревой дорожке по направлению к Марафонским воротам, а вокруг нас были трибуны, до отказа заполненные арестованными патриотами — представителями рабочего класса, народными борцами, которые попали в лапы предателей-генералов.

Сколько их там было… Я не берусь назвать точную цифру, но наверняка здесь находились многие тысячи сынов и дочерей нашего народа. Вооруженные до зубов военные охраняли узников, которые сидели на трибунах, греясь под теплыми лучами солнца, в то время как их одежда сушилась на проволочной сетке, что отделяет футбольное поле от мест для зрителей. Но даже и после стирки на одежде многих заключенных остались кровавые пятна.

Держа руки за головой, мы приближались к Марафонским воротам, конвоируемые с обеих сторон солдатами с автоматами. Постепенно я стал различать вокруг знакомые лица, увидел друзей и слышал, как меня несколько раз окликнули по имени.