Читаем Третий Лад онлайн бесплатно

Легенда о князе

"Хочется кричать, зверем стенать, на разрыв нутра горлопанить припев; а они лыбятся, лукавые..."

Белые звёзды-пересмешницы смотрели сверху вниз на чёрную землю, усеянную порубленными телами воинов. В воздухе зрел запах человеческой мертвечины, пресладко-тягучий и соблазнительный, привлекая чернокрылых охотников-падальщиков, что кружили пока вдалеке в предвкушении скорого обжорства. Вечерний закат, как злой еретик в избе-срубе, полыхал в небесах рудожёлтым пламенем.

Поредевшая числом дружина расположилась у леса, неподалёку от поля сражения. Выставив дозоры, выжившие завалились спать под деревьями, ослабленные телесами и духом, страдая от зудящей боли в плечах и десницах, провалившись в желанный сон, как в бездонную скуде́льницу. И не было им сновидений. Рядом паслись лошади... тихо щипля траву и отгоняя хвостами назойливых гадов.

Вра́ны полетели к месту побоища, оглашая окрестности гра́ем...

Один из уцелевших рубильщиков, широкоплечий богатырь, облачённый в кольчугу и шлем; замер истуканом в дозоре, водрузив ладони на рукоять длинного варяжского меча, вонзённого остриём в землю. Витязь наблюдал за князем дружины, который всё бродил по полю смерти с горящим факелом в деснице, с аккуратностью перешагивая через трупы бойцов. Правитель будто надеялся обнаружить ещё живых ратников. Он с усердием водил огнём над телами убиенных. Вглядывался в их каменные лица, навострив слух, но нет... Все давно ушли на ту сторону, откуда не было обратной дороги...

Иной раз гегемон замирал на месте. Тогда взор его стремился на землю, щедро пропитанную багряной кровью погибших храбрецов: своих и чужих, младых и старых, тщедушных и крепких. Затем князь задирал голову и долго смотрел в эмпиреи: белесые звёзды и рудожёлтый закат. Снова ступал вперёд, искал живых и не находил, потом замирал и всё повторялось по-новой: земля и небо, небо и земля... вся Вселенная под ногами... и над головой.

Накануне сражения имелось у князя три пути. Долго думал он: какой из них выбрать. Первый путь — уклониться от битвы и угодить в забвение. Другая тропа — принять бой и сгинуть. И был ещё один шлях: тернистый, извилистый, почти непосильный, но самый очаровательный…

От тёмного племени воронья отбился каркун — сущий разбойник. Ворон дал круг над головой князя и вдруг камнем слетел вниз, ударился о землю и обернулся чёрным монахом с клобуком-ку́колем на голове. Чернец проворно засеменил ногами по полю битвы, перескакивая через убитых бойцов, будто в салочки играя с неким товарищем.

И выбрал князь третий шлях, как в древней и доброй корейской сказке.

Евангелие от Матфе́я, Глава 24

“…ибо многие придут под именем Моим,

и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят.”

Женитьба Данилы Лихого презабавным приключением оказалась. Отправился он раз с родителем и холопами на соколиную охоту. Там-то и заплутал ветролов в лесу по своей молодой дурости. Три дня он провёл в дикой чащобе. Две ночи лежал в ложбинах, считай без сна, зарывшись с головой в ельник, с тревогой созерцая ночные гущи, вслушиваясь: не крадётся ли в поисках человечины хищный зверюга поблизости? Потом угодил в болото, к вечеру насилу из него выбрался. Тут и наткнулся он на смердов помещика Дроздова, что рубили лозу в вётлах. Сопроводили они исхудавшего потеряху к хозяину в имение — тем и спасли шалбе́рника.

Охотничек, обернувшийся добычей. Жалкий, ободранный, голодный и зашуганный, как зайка весенний. Хозяин невольно расхохотался, тряся обрубком левой руки; но без зла, сердечно, с отеческим снисхождением. Радушный Карп Сергеевич Дроздов напоил и накормил соседа Данилку, отпарил его в баньке, обещался дать коней и холопов в сопровождение, до родительских пенатов добраться, уложил почивать. Путешественник дрых до полудня, а проснулся в поту и ознобе. Аукнулись ему гуляния по дикому лесу да болотным топям. Однако крепкие телеса молодчика споро одолели хворобу и на второй день горе-страннику полегчало. А третьего дня его пребывание в гостях кончилось хохмой...

Шутка произошла за полночь. Данилка спал в небольшой горнице тем крепким сном, какой бывает у шалыхвостов шестнадцати годов, что споро идут на поправку после перенесённой лихоманки. Где-то в уголке скреблась и пищала мышка. Окно приоткрыто, тепло. Шальная ночь...

Дверь скрипнула... внутрь помещения проскользнули две девичьи фигуры. Обе — простоволосые, в исподних сорочицах! Одна из девушек держала в руке блюдце с тлеющим огарком свечи. Вторая глазопялка с любопытством изучала гожее лицо гостя. До озорниц доносились звуки его мерного сопения.

Молодка со свечой в руке, рыхлотелая и мертвоглазая, как вяленая плотва; пряча глаза в пол, шагнула вплотную к спутнице и зашептала ей в ухо:

— Не можно, барыня, грех... Ходим отсель.

— Тише... дай... — хозяйка отобрала блюдце с полыхающей свечой, — трупёрда корявая. Проваливай... жди в се́нцах меня.

Девка стыдливо прижала кулачок к устам, а потом тихонечко, что кошка, выскользнула из горницы, прикрыв за собой дверцу.

Балунья-барыня медленно пала на колени, задрала ввысь блюдце и снова стала рассматривать сопящего во сне гостя. И тут приключилось страшное... Молодец перестал сопеть, покхекал и раскрыл глаза. Данила вздрогнул, а потом с усердием протёр пальцами зенки. Васильковые очи стали пристально изучать полуночную гостью. Нос щекотал свечной дух.

“Бог наш Троица! Что сие? Почудилось? Или в самом деле на полу... девка сидит на коленях?” Данила Лихой заметался душой. “Кикимора за мною пришла! В болоте меня заприметила, гадина зелёная...”

Однако… что-то тут никак не сходилось. Кикимора была особенная: пяток не щекотала, не выла дурным голосом и не плакала, волосы имела не зелёные, а русые. Даниил Мстиславович Лихой выдохнул, приподнялся на локте с лавки и уже со спокойствием принялся глазеть на девку.

А оха́верница впала в оцепенение. Лицо полыхало алым пламенем стыдобы. Позор для незамужней девушки дворянского происхождения! Чужой мущина пялился на неё, простоволосую, жадным взором пожирая её девичьи прелести: ладный стан, миловидное личико, упругие титёшки, соблазнительные пуговки сосцов под сорочкой. Страсти и сласти...

Молодец деловито оценил про себя достоинства девки: “Справная бабочка, сахарный мёд. Потискать бы её — самая потеха...” Васильковые очи завда́лого юбочника сверкнули в сумерках плотоядным блеском, как у блудливого кота. Грех, девонька, доозорничалась. Прознает батюшка — поколотит. А то хуже выйдет: подумает родитель чего непристойного, всё одно её поколотит, а потом к лекарю потащит — спроверить сохранность девичьей чести. Стыд, срамота, позорище...

Данила Лихой скинул шерстяное одеяло с тела... Эдак вскоре такой курощуп в атаку пойдёт, за ним станется.

— Чья будешь, дроздовская? — елейным голосом молвил парень.

— Ав… Авдотья. Помещичья дочь, — залопотала дева, онемевшим от робости языком, — Авдотья Карповна мы.

— Вон чего! — удивился Данила, с которого единым мигом слетел задор блудливого кота. — Зачем пришла?

Авдотья Карповна зарумянилась пуще прежнего.

— Любопытствую.

— Любопытной Варваре... знашь чего... оторвали? — ухмыльнулся синеглазый касатик.

Данила Мстиславович резво поднял тело с постели и ухарем уселся на лавку, сложив ладони на колени. Девица со смущением скользнула взором по исподнему белью молодца и захотела коленками отползти назад, но словно окаменела на месте…

— Женюсь на тебе, — отчебучил вдруг фортель красавец.

— Нельзя, парень, — вздохнула Авдотья.

— Мне всё дозволено. Я — помещик Лихой Данила Мстиславович. Своё завсегда возьму, не смей мне перечить. Ясно сказал?

— Меня за Ивана Муравина уже просватали. Приданое обсудили, смотрины были намедни. Жених лицо моё глядел, разговаривали.

— Плевать на Муравиных. Я тоже в тебя гляжу, разговариваем мы. А сваты будут. Приданое после обсудим, надел земли за твою личность моей фамилии без потребы. Мы тоже с усами... гоголем ходим. И медок каждый день пьём и мясо едим не только по праздникам.

Авдотья растянула уста в улыбке. “Хорохорится... балахвост, для красного словца про усы брякнул”. На дерзкой мордахе Данилы не росло ещё ни усов, ни бороды, только пушок пробивался под носом. Молодец обещался девушке не сообщать её родителю о ночном визите в горницу. Голуби поворковали ещё маненько, а потом ладная дева выпорхнула из помещения.

Данила долго не мог заснуть, ворочался, шебуршал, как мыша́; всё раздумывал над шальной шуткой. А и шутка ли была? “Девица справная, сочная. Надо бы с отцом перемолвиться…”

Через седми́цу в имение Дроздовых прибыл Мстиславий Лихой. Карп Сергеевич встретил гостя, стариканы долго о чём-то толковали, запершись в подклёте, и вылакав на двоих аж три кувшина хлебного вина. Через пару деньков гонец принёс семье Муравиных весточку: Карп Сергеевич Дроздов просит сердечного прощения, но отдать дочь в жёны за Ивана не может.

Муравин-батька остался доволен недоразумением. Был он скупец первостатейный — за полушку удавится. Приданое Дроздовых его не устраивало и кащей на радостях запланировал новое сватовство сына. А отпрыск Ванюша затосковал. Десяток дней он пьянствовал, блевался, а потом лично заявился в имение Дроздовых — узнать причину отказа. Хозяин велел гайдукам вытолкать за ворота тарты́гу и хама.

Намечалась широкая свадьба Данилы Мстиславовича и Авдотьи Карповны... Но тут по окрестностям пополз слушок, дескать: “Ванька Муравин готовит пакость на предстоящих гуляниях, будет мстить за позор...” Старики Мстиславий Лихой и Карп Дроздов собрали совет и сыскали выход из непростой ситуации. Не поскупились отцы, скинулись золотом и пригласили на свадебку местного воеводу — самого Гаврилу Петровича Лопухова. Гуляния удались на славу: ни сучков тебе, ни иных задоринок. Не посмел Ванюшка бузу сотворить. Слишком важная птица пировала на свадьбе. Охрану знатного воеводы завсегда обеспечивал цельный отряд государевых стражников — попробуй тут побузи. Ха!

Через месяц новоиспечённый муженёк Данила Лихой возвращался с нижеславльской ярмарки. На обратном пути помещик остановился в придорожной корчме, перекусить да винца выпить, где и столкнулся нос к носу с уже порядком захмелевшим Муравиным-младшим. Ванька по внешнему виду до сих пор существовал в диком запое. Совсем потерял личность молодой дворянин, словом, расхлябался горюн-горемыка да распоясался... Видать, крепко он втрескался на смотринах в девицу Авдотью и внезапный отказ ему от семейства Дроздовых стал для него тяжким ударом. Ванька набросился на недруга, но Данила себя в обиду давать не привык и в момент расквасил в кровь пьяную харю Муравина. Бузотёр вскочил на ноги, явно желая продолжить баталию. Однако в корчме трапезничала компания государевых стражников, которые прекратили пьяные безобразия и взашей вытолкали хандры́гу на двор.

Ванька напоследок разродился угрозой:

— Попомнишь меня, Данилка, рожа твоя блядская! Устрою я тебе жаркую встречу однажды, обещаюсь!

Данила Мстиславович расхохотался в ответ...

Через год Авдотья Карповна Лихая принесла мужу первенца Якова. Мальчонка, наследник — всегда счастье для помещика-дворянина. Как мальцу годик стукнул, Авдотья Карповна захворала, при смерти лежала, но одолела-таки болезнь. Однако же высокую цену заплатила барыня за перенесенную хворобу — не могла более родить супругу детей. Данила Мстиславович не сильно горевал по такому поводу: продолжатель рода имеется и на том слава Господу.

А пьяница и буслай Ванька Муравин сгинул куда-то. Последний раз видели его в той самой придорожной корчме в компании каких-то подозрительных и незнакомых людишек... Спустя два года у донских раздоров объявилась шайка разбойников во главе с неким атаманом Ванькой Дышло. Та́ти щипали помаленьку торгашей, совершали дерзкие налёты на амбары, деяли прочие хулиганства. Потом шайка ушла куда-то на север, стала чинить больше грабежей и разбоев, пустила первую кровь...

А в семействе Лихих тем временем подрастал бойкий малец Яков, пригожим ликом и васильковыми глазами — вылитый батюшка. Грамоте отрока учил псаломщик и писец Ануфрий. Он и поведал родителю, что Яков Данилович разумом вышел остропонятливый, головушка светлая, на лету всё цепко хватает, орлёнок, новых учений жаждет. Данила стал всерьёз раздумывать над советом дьячка: отправить сынка получать более широкие знания в Святокаламский монастырь — в Нижеславль. Уже игумену отписал, ожидал ответа святого отца. Но вместо монастыря помещику пришлось везти сына в иное место...

Однажды утром отпрыск принялся канючить: в животе, мол, боли тягучие. К полудню малец совсем сдал: личико посинело, то стонет, то криком заливается. Матушка с няньками сбились с ног, но помочь ничем не могли: сынок стонал и кричал всё громче.

Днем в имение прибыл псаломщик и писец Ануфрий. Данила уже отправил пятёрку гайдуков за лекарем в град Нижеславль. Дьячок отвёл помещика в укромное место и, пряча глаза, заговорил:

— Данила Мстиславович, плохо дело, гм… Гайдукам твоим далече скакать... могут не поспеть. Сынка спасать требуется. Живот ему крутит, жила пошла — не иначе.

— Зачем ты мне душу рвёшь, Ануфрий? — зашёлся криком Данила. — Чего делать то, дееть что, спрашиваю, писарь ты горемычный!

— Знаю, чего вершить, только сие Господу Богу… не вполне угодно. Но коли во главу ставить здоровие невинного отрока…

— Сказывай, ну.

Данила схватил мямлю за грудки и испепелил его яркой вспышкой васильковых глаз, переполненных злой решимостью.

— Нехорошо, Данила Мстиславич, м-м, недостойно, — заартачился священнослужитель и попытался вырваться из цепкой хватки Данилы.

Только куда ему, писцу тщедушному, вырваться из рук помещика Лихого! Смехота, да и только.

— Живо сказывай. Душу выну.

— Ведунья, бабка-ведунья есть, шепчет, за-заговаривает.

— Нет у нас рядом знахарок! Врёшь ты, псаломщик Ануфрий, лябзя́ поганая, — едва не порвал чёрный ворот подрясника Данила.

— Есть же, есть одна бабка, Данила Мстиславович! Простой люд в окрестностях надо лучше знать, а не только сидеть бирюком в имении.

Колкость дьячка привела помещика в чувство — дворянин ослабил железную хватку рук. А мог бы и придушить его всмерть.

— Где она есть?

— Скажу я! Только ослобони ты меня, Данила Мстиславич. Материя добрая, порвёшь, недостойное поведение, ну.