Читаем Миссис Шекспир. Полное собрание сочинений онлайн бесплатно

— Могу ль тебя сравнить я с летним днем? — вежливо так он меня спросил.

— Нет уж, спасибочки, — я ему в ответ. Видели бы вы, как он на меня глянул. Потом улыбнулся, весь белый от досады. Он улыбнулся мне, мистер Шекспир, супруг. Каков!

Сэр Ухмыл, — звала его, бывало.

— Могу ль тебя сравнить я с летним днем?[1] — вежливо так он меня спросил.

— Нет уж, спасибочки, — я ему в ответ.

Видели бы вы, как он на меня глянул.

Потом улыбнулся, весь белый от досады.

Он улыбнулся мне, мистер Шекспир, супруг.

Каков!

Сэр Ухмыл — звала его, бывало.

На что другое — не скажу, а уж улыбаться, ухмыляться — о, на это он большой был мастер.

Хитрый такой, смеяться-то он не любил.

Смеяться не любил, потому что не хотел выказывать два черных обломка прямо спереди во рту.

Эти гнилые зубы сделались у него из-за того, что сахару сосал не в меру.

Сласти. Ну прямо обожал их.

Имбирные пряники, марципаны, хворост.

А сахар отродясь был для него отрава — все потому, известно, что кровь слишком терпкая, горячая у него была.

Ей-богу.

И он был суетной насчет этих плохих зубов, скажу я вам.

Вообще мистер Шекспир был человек не то чтоб суетной, я вам скажу, но как дойдет до его писаний дело, тут он был ужасно суетной, вечно — вынь да положь ему, чтобы друзья-товарищи в театре заметили, как он расчудесно да как он ловко сочиняет.

Знаете, как говорится:

Шмель на дерьме коровьем мнит себя королем.

Марципан.

Такая белая дрянь, вроде сладкого стылого крема с комками.

Готовится из толченого миндаля и фисташковых орешков. Но главное — чтоб сахар тонкий, с медом, мукой и эссенциями.

Сахарная лепешка: о, это тоже.

Еще одна сласть любимая моего покойного супруга.

Помню, раз под самый пост, у Садлеров дело было, так он пребольшущий торт умял из этих сахарных лепешек — сам, один.

Мы сидим и смотрим.

Все сожрал, а потом еще облизывается.

Юдифь для этих лепешек взяла камедь, три дня, три ночи в розовой воде вымачивала, потом туда горстями сахар накидала, для крепости, потом добавила белки шести яиц и сок двух апельсинов.

Подается на четверых — ну, так Юдифь замышляла. Да уж, чистый сахар, приправленный и запеченный, под видом торта.

Постом, аж до самой Пасхи лез у мистера Шекспира из ушей.

Сладок мед, да не по две ложки в рот.

Гамнет говорил — он сам из сахара, наверно, деланный.

Сладенький.

Марципанчик.

Читатель, я говорю про моего супруга, Вильяма Шекспира.

Вильям Шекспир — вот о ком речь, из Стратфорда и Лондона, сын Джона и Марии Шекспир (оба уж покойники).

Покойный мистер Вильям Шекспир, дворянин[2], что проживал на Чэпл-стрит в Нью-Плейсе, большом доме — втором во всем Стратфорде. (И где я сейчас пишу, если желаете знать.)

Тот самый знаменитый Вильям Шекспир, который в свое время был очень славен как автор 38 пьес, 154 сонетов, а еще жалобы женщины, которая пошла по дурной дорожке, двух неприличных поэм из древности (к ним я еще вернусь) и надгробного рыдания по случаю кончины двух невинных птиц[3].

Мой супруг.

Сладкий мистер Шекспир.

Поганец.

Да, насчет птиц: вы небось знаете, а то и нет, что иные поэтические обожатели прозвали мою знаменитую половину — Эйвонский лебедь.

Глупость — я скажу.

Я скажу — ну ни к селу ни к городу.

Это же вовсе в птицах ничего не смыслить надо.

Лебедь поет, когда приходит смерть.

Мистер Шекспир не пел.

Отвернулся к стенке и папистом помер.

Я его тогда поцеловала, и было так, словно свечку церковную целую.

Лицо белое-белое, даже прозрачное все стало.

Стихи с вином: не дай Боже их вместе сочетать.

Эти жуткие близняшки мужиков валили и покрепче моего. Вот до смертного одра его и довели.

Верно я говорю?

То-то.

Но не про смертный одр мистера Шекспира пойдет речь в моей истории.

У меня теперь совсем другая кровать на уме.

Лучшая кровать, какую я видала, в какой спала, в какой любилась.

Кровать — кто скажет, что мой сладкий сон, а кто скажет — мой это был кошмар.

Как бы ни было, лебедь ваш — он царственный. А мистер Шекспир был перчаточников сын.

Не слюнявый обожатель, а любимая жена, притом вдова, я говорю вам: уж скорей он был ворона-выскочка в павлиньих перьях[4].

Мне ли не знать, верно я говорю?

Ну вот, и по хитрости этой старой вороны, теперь уж мало кто и знает, как он обожал сладкое.

Мистер Шекспир, если на то пошло, ну ненасытный был сластена.

Сливы засахаренные, сладкие тюри, синеголовник.

Долго перечислять, ему недолго съесть — лишь бы подсахаренное, медовое да сладкое.

Кушать всласть — твоя власть, а за все придет расплата.

И стали зубы у него порченые, и не очень он любил смеяться.

Понимаете, не очень-то ему приятно было, чтоб кто-то видел черные могильные камни у него во рту (как следствие, что объедался сахаром), особенно чтоб важная персона, но если у вас хватит хитрости, как у него, — улыбайтесь себе, сколько душе угодно, и никто зубов ваших не увидит.

Мистер Шекспир, он ведь как: он, когда улыбался, опускал, натягивал верхнюю губу, ямочку разглаживал посередке, ту, которую, раз как-то матушка мне объяснила, ангел-хранитель пальцем своим небесным вдавливает, когда вы рождаетесь на свет.

Дай Бог матушке Царствия Небесного и пусть земля ей будет пухом, а сэр Ухмыл пусть тоже спит спокойно там у себя в церкви Святой Троицы.

Не то чтобы я верила в ангелов-хранителей.

Не то чтобы мой супруг меня важной персоной почитал.

День был, значит, 22 апреля, про который рассказываю, а год, значит, 1594-й.

Жиденький, неказистый такой денек, ни то ни се.

Все никак он не мог решить, денек, то ли быть ему весной, то ли зимой остаться.

Ну вот, и вы, конечно, будете дивиться, как это я число упомнила, ведь все давным-давно быльем поросло, и почему насчет погоды так уверена, и как так я в точности вам пересказываю, что он сказал, да что я сказала, и тому подобное.

Что ж, я вас не виню.

Вы небось думаете, вру я. Небось думаете, присочиняю, очки вам втираю, сказки вам рассказываю.

Ан нет.

Все я говорю, как есть, все, как оно было, правду я вам говорю.

Тут выдумки, Бог даст, никакой у меня не будет.

Вот вам мое честное-благородное слово, не видать мне Царствия Небесного, если я вру.

Господь меня наградил или уж наказал, не знаю даже, отменной памятью.

И особенно у меня отменная память на то, что он сказал да что я сказала, потому, известно, что мы годами не говорили друг другу ни единого слова.

А число я помню потому, что было дело под Георгиев день, а иначе сказать, под деньрожденье мистера Шекспира, и того дня канун, когда он ушел от нас к вечной славе. (Да, он на свое деньрожденье помер. Тонкость во всем любил.)

А погоду я помню потому, что не по ней оделась, и еще потому, что все в тот день, каждая малость, у меня засела в памяти, по причинам, которые вы поймете еще прежде, чем я окончу свой рассказ.

Странную историю я вам расскажу.

Уж поверьте.

Верно говорят:

Правда всякой выдумки чудней.

(Мистер Шекспир так не думал? Много вы понимаете про мистера Шекспира!)

Так вот, значит, что тогда случилось.

Слушайте меня внимательно.

Когда мистер Шекспир мне задал свой этот пустой вопрос, желаю ли я, чтоб он меня сравнил с летним днем, а я ему ответила, что, мол, нет, спасибочки, мы с ним стояли вместе на берегу у Лондонского моста.

Говорю «вместе», потому что «вместе» упоминания достойно, при такой семейной жизни, как наша жизнь была.

Сам он все ковырял в носу минут эдак пять, не меньше, мечтал о чем-то.

Ну, а я, я головы предателей считала, там, на шестах.

А холод был, доложу я вам!

И ни лучика в небе.

Чайки сверху пролетали, голосили.

(Гадкие, вредные, злые птицы, терпеть их не могу.)

— Зима, — мой муж вдруг говорит.

Шляпу сдернул и ею эдак широко взмахнул, будто невесть какую мудрость вдруг он открыл.

Я было подумала, он мои мысли прочел, насчет этого дня, — что сам не знает, зимой ли ему быть, весною.

Но тут по зеленым искоркам в глазах у него я поняла: то ли еще будет.

— Что — зима?

— Ты зима, — сказал мистер Шекспир. — Анна Хете-вьюговей, — а сам ухмыляется. — Ты похожа больше на декабрьский день — так мой муженек мне объявил.

Ну, я ему оплеуху и влепила.

А вы бы как поступили на моем месте?

Влепила ему оплеуху, правда, куда полегче, чем могла бы.

Не так ударила, как при том печальном случае, в Шоттери[5], когда он очертя голову сунулся в мельничный поток.

В Лондоне-то небось не было у меня половника.

Я с собой кухонную утварь не таскаю.

— Ваши сравненья с ног сшибают, сэр, — я ему говорю.

— В нос шибают, говоришь? — мистер Шекспир переспрашивает.

Тут я как заору:

— Кто я, по-твоему? Деревенщина темная? В нос шибают! Что за разговор? При чем тут.

— Возможно, насморк у тебя, — он мне сказал.

Ну что ты на такое будешь отвечать.

Ничего себе приветил в Лондоне!

Ничего себе я отдохнуть приехала, милое начало!

Что греха таить.

По-моему, я получше обращение заслужила.

Уж кажется, любая порядочная жена или дочь со мною согласится.

Прикиньте: я тащилась за столько миль вонючих, чтоб повидаться с ним, и я уж ради него приоделась.

Платье у меня было розовой тафты, на шее рюшик, и полсапожки новенькие, кожаные, по щиколотку, мягкие, зелененькие.

Баран, под видом ягненка к столу поданный, да, есть такое присловье жестокое, так ведь же очень недурной баран.

И для кого старалась!

Бог наградил его хорошей женщиной, а он?

— Не счесть ли нам июнь мой сентябрем, жена? — сказал мистер Шекспир.

А, да провались ты, думаю.

Сами посудите.

Как следует пораскиньте мозгами, мои миленькие.

Это, понимаете ли, называется — метафора.

Вы берете одну вещь и объявляете, что это, мол, другая.

А кому от этого хорошо?

Ни той ни другой вещи от этого ни горячо ни холодно.

Берешь два понятия и перемешиваешь ради красного словца, единственно чтоб показать, какой ты умный.

Умный?

Да уж, ума палата.

Мистер Шекспир, он такими делами, известно, все время занимался.

Можно сказать, у него вторая натура была — метафоры.

Он за них деньги получал, но, не сомневаюсь, он все одно подобным занимался бы с утра до ночи, если б даже ему и жалованья не платили.

Нет чтоб остановиться, дух перевести.

Шутки да выдумки — этого у него хватало, тут бы еще разума подбавить.

И что со словами вытворял, то он и со своей жизнью вытворял.

И с женой.

Никчемный он был человек, мой муж.

Ну вот, сказала.

Уж вы меня простите, ради Бога.

Сейчас в сад побегу, буду землю грызть и есть червей.

Ну да ладно, все равно, уж раз решилась я вам всю правду выложить, как есть, насчет мистера Шекспира, и насчет меня, и про нас обоих вместе и поврозь за все года, что я его женой была, вам надо с самого начала знать, что я так считаю: никогда и никого поэзия до добра не доводила.

Длинное предложение.

Длинных предложений не терплю.

Нет, вы послушайте.

Что они делают, поэты?

(Читатель, сама я за такого вышла.)

Что делают поэты, если уж на то пошло?

Поэты играют, кидаются словами, чтобы им поменьше думать.

Слова нам даны на то, чтоб думать.

И совсем не дело и нечестно — ими играть.

Эти метафоры: ну что они? Либо лесть, либо обида.

Одна вещь не может быть другой вещью.

Само собой.

Не сотвори себе метафоры, я так скажу.

Особенно ради того, чтобы уесть супруга.

Потому что, если желаете знать, я была на восемь годочков постарше мистера Шекспира.

И потому что мистер Шекспир никогда не давал мне позабыть про эту нашу малюсенькую разницу в годах.

Поскольку эта книга будет про меня, как и про мистера Шекспира, вам надо кое-что про меня узнать, прежде чем мы двинемся дальше.

Что я могу сказать?

Фамилия моя миссис Шекспир.

Урожденная Анна Хетеуэй.

Вдова.

В первую очередь здесь речь пойдет, ясное дело, про моего супруга.

Я его называю мистер Шекспир.

Вы тоже можете, если угодно.

Хворост стоит 25 пенни фунт.

Пустяшная цена за то, чтобы сластену ублажить!

А еще одну неприятность узнала я про поэзию, водясь с моим покойным мужем, — это как легко угодить к ней в сети.

Как ты ни пыжься, как ни старайся соблюсти в себе здравый рассудок, все равно чувствуешь, как она тебя затягивает, если тебе подносят разное художество, когда душа просила ясных слов.

В те дни так и повелось у меня с мистером Шекспиром.

Скажет он что-то гадкое, что-то прекрасное скажет, и сразу на меня как туча найдет, сразу как яркий луч меня слепит.

Чувствую — сейчас закрутит он меня в своих словах, и я пропала.

Случалось сплошь да рядом.

Вот и теперь случилось.

Оглянуться не успела — плачу ему той же негодной монетой.

— Насчет июня — это ты не льсти себя надеждой понапрасну, — говорю. — Ты, по крайней мере, август.

Потом взяла себя в руки.

Бросила напрасную игру словами, разумно повернула разговор.

— Ладно, плюнь, чепуха все это, — говорю. — По правде — твоя мамаша всегда мне говорит — по правде, на сколько себя чувствуешь, столько тебе и лет.

И в ту самую минуту, как я припомнила мудрость его матушки, прилетела чайка и нагадила на голову моему супругу.

С бровей у него потекло.

И снова он мне улыбнулся.

На сей раз печаль была в его улыбке, притом печаль, ни с какими чайками не сообразная.

Между прочим, то выражение его в тот миг, в апрельский день на Темзе, мне привело на память, как он улыбался, когда нас венчали.

Долгие годы я всё старалась забыть ту его венчальную улыбку.

Кое-что вовеки не забудешь.

Он стоял, переминался с ноги на ногу в зимнем солнечном луче в часовне, в Графтонском соборе, и он улыбался, улыбался, а чему улыбался, так я и не могу понять.

До сих пор мне вспомнить страшно ту самую распечальную его улыбку.

Глаза мистера Шекспира тут были ни при чем.

Улыбка была пустая.

Одними губами.

Без всякого, без самомалейшего смысла была улыбка.

Но тут я отвернулась и собственные свои глаза обратила на головы предателей, выставленные на Лондонском мосту.