Читаем Мелким шрифтом онлайн бесплатно

Меня зовут Фрэнк Шоу, я зарабатываю тем, что составляю контракты. Для меня это занятие вовсе не повод для гордости. В минуты уныния мне кажется, что я несу гибель значительной части человечества. В прошлом было принято скреплять заключенную сделку рукопожатием. А я заменяю рукопожатие дорогими чернилами. Вместо человеческого соприкосновения — бездушная бумага. Если антиматерия есть противоположность материи, то я — противоположность доверию, я — антидоверие, темная сила, нацеленная на уничтожение присущих живому человеку свойств: веры, надежды и способности удивляться. Короче, я — специалист по корпоративному праву.

Мои обязанности сводятся главным образом к составлению текстов, которые печатаются мелким шрифтом, поэтому я стою на одной из последних ступенек карьерной лестницы. Мою роль как законника можно сравнить с той, что в мужской парикмахерской выполняет подмастерье, подметающий усыпанный волосами пол. Вспомните: не далее как сегодня, покупая что–то в интернете, вы, скорее всего, не прочитали составленные мной условия договора и сразу кликнули «Согласен»; или не глядя подписали контракт, отдав контрагенту свои права, жизнь или фунт своей плоти[4].

Составленный мной современный страховой полис я считаю настоящим шедевром. Тогда я только–только окончил юридический факультет, и мой блестящий ум еще не отупел. Гениальность документа заключается в его невыносимой занудливости. Мало кто способен прочитать его целиком, а уж абзацы, набранные мелким шрифтом, никто даже не просматривает. Вот этой–то петелькой я вас и удавлю: страховой полис вам представляется золоченой сеткой безопасности — она якобы подхватит вас в случае житейских невзгод, но мой отточенный петит порвет эту сетку в клочья. Если, по присловью, дьявол кроется в деталях, то тексты за него сочиняю я, я же печатаю предупреждения и оговорки таким мелким шрифтом, что буквы невозможно разглядеть. А когда разглядите, будет уже поздно[5].

В справедливости этих слов я убедился на собственном горьком опыте, когда попал в автомобильную аварию. Я очутился на больничной койке, переломанный и изувеченный. 'Тогда до меня и дошло, что условия и оговорки не только составляют суть моей работы, но являются еще и сводом жестких правил, гарантирующих мне жизнь. В больнице, однако, мне было не до страхового полиса. Я сознавал одно: со мной случилось страшное.

Я очнулся и увидел людей — они уверяли, что приходятся мне родней и что у меня все будет хорошо.

С чего это у меня все будет хорошо? Я понятия не имею, кто вы такие, черт возьми!

Пытаясь объехать правду на кривой козе, окутать реальность плотной завесой надежды, они беспрерывно твердили: «С тобой все хорошо, Фрэнклин, все хорошо!»

Я смотрел на позабытых родственников и ясно понимал, что отрицать бесполезно: это напоминало бы бег трусцой на дорожке–тренажере; ты бежишь, а в спину тебе дышит та жуть, которую ты отрицаешь; она не отстает, ждет, когда ты рухнешь без сил, и она зацапает тебя волосатыми лапами. Я знал правду: со мной далеко не все хорошо. Чудище меня все–таки зацапало. Какое–то время я молча лежал в его тесных объятиях. А когда, наконец, заговорил, стало еще хуже.

— Кто вы такие? — спросил я.

— Я твоя жена, припоминаешь? — сказала одна женщина.

Мой второй вопрос пресек уверения, что со мной все хорошо:

— А я кто?

Ответа на него я не знал, поэтому мне было трудно быть самим собой. Хотелось заверить всех, что я — прежний старина Фрэнк, и все хорошо. (Но я же не прежний, и ничего не хорошо.) Сморозив очередную чушь, я, разумеется, сразу увидел, что ляпнул что–то не то. Достаточно было взглянуть на озабоченные лица родственников; они посматривали на меня искоса, будто не могли сфокусировать взгляд из моей физиономии, — всем было неловко слушать, что я несу. Именно в этом и заключалась проблема: я перестал быть собой. (Несоблюдение условий контракта называется невозможностью исполнения; в этом суть моей беды: я произносил слова, которых прежний, еще не попавший в авариу Фрэнк ни за что не сказал бы.) Отчетливо я помнил одно; до аварии меня звали просто Фрэнк. А теперь стали называть полным именем — Фрэнклин. Я утратил собственную личность, зато приобрел еще один слог[6].

Я глянул в зеркало и не узнал себя: на меня смотрел одутловатый чужак; отекшие, налитые кровью глаза, вместо зубов — редкий штакетник, щеки чудовищно вздулись. Мир, в котором я очутился, был не лучше. Куда ни бросишь взгляд — всюду предупреждения об опасности. Пронзительно верещали аппараты, призывая сновавших по коридорам врачей. «Осторожно! Скользко!» — вопили надписи на полу. Доносившиеся из дальних коридоров крики немедленно пресекались. Каждое принесенное мне лекарство сопровождалось списком предостережений длиной с русский роман. Над красной пуговкой виднелась надпись: «Кнопка экстренной помощи».

Мой организм то и дело впадал в панику, заставляя меня беспрестанно жать на эту кнопку. Поначалу я так и делал. Кнопку отключили. Тогда я принялся вопить: «Помогите! Помогите! Я не помню, кто я!» Мне тут же что–то вкололи, словно придушив панику тысячью одеял, и я стал для всех недоступен. Хорошо бы кнопку снова подключили. Мне так ее не хватает.

Во мне образовалась каша из чувств и гормонов, отчего ужас только нарастал. Авария вдребезги разнесла три банки с этикетками «Печаль», «Радость» и «Безумие», и их содержимое расплескалось, образовав дикую смесь. Мне хотелось смеяться, плакать и визжать одновременно. Вдобавок нервные волокна, прежде шедшие по телу каждый своим путем — к ушам, глазам, носу и рту, — теперь перепутались и сплелись в косицу. В результате если окружающее виделось мне в зеленых тонах, то любая еда на вкус отдавала рыбой, а уши лопались от чьих–то воплей; если же все становилось синим, то я ощущал запах сыра, а в ушах звучала музыка. Доктор Миллз заверил меня, что эта синестезия — всего лишь попытка мозга отыскать новые пути к воспоминаниям о прошлом. Мои разум и чувства пришли в такой сумбур, что однажды, когда доктор Миллз пил кофе и над чашкой поднимался парок, я услышал в нем низкую басовую ноту, пробудившую во мне ответный отклик; с великим смятением я обнаружил, что нспытываю… страстное влечение. Вслушиваясь в кофе доктора Миллза, я понял, что чувства куда навязчивее воспоминаний[7].

Это прилипчивое чувство — нелепое влечение — подцепило и невесть как вытащило из прошлого первую подлинную картинку. Вдруг вспомнилось, что я терпеть не могу кофе, зато безумно влюблен в работающую в нашей конторе барменшу. Всплыло ее лицо, обрамленное густыми шоколадно-каштановыми волосами, пышная, неизменно вздымающаяся мне навстречу грудь. Вспомнилось, как я жаждал блеснуть при встрече с ней и вечно пыжился выдать что–нибудь интересное, остроумное.

Однажды мы оказались в кафе наедине, и я сказал прекрасной барменше:

— Вы бесподобно варите кофе.

Она улыбнулась. При улыбке губы у нее не утончаются, а, наоборот, становятся пухлее. Когда она стала взбивать молоко в пену, белая крапинка слетела ей на грудь. И тут я отважился на самый необдуманный поступок во всей моей короткой доаварийной жизни: перегнулся через стойку и стер крапинку. По ее виду я понял, что мне не миновать пощечины, и отпрянул; она же обхватила мою голову руками, притянула к себе, будто хотела что–то шепнуть, и принялась покрывать мое лицо поцелуями. То был волшебный миг… Я ощущал ее исполненное любви дыхание — теплое, пряное, отдающее ароматом кофе эспрессо, чувствовал, как тянется ко мне ее тело, а ее груди…[8]

Моя — если верить окружающим — жена, беседуя со мной, заметно нервничала, как и многие навещавшие меня посетители.

Почему? Они что, опасаются, что я их не узнаю? Или каждый надеется сыграть ключевую роль, став тем, чье присутствие волшебным образом отомкнет мою память? А может, они нервничают оттого, что прежде я был отпетым негодяем?

Так был ли Прежний Фрэнк полным дерьмом?

Я почти сразу понял, что никто не расскажет мне, каким я был на самом деле. Когда я спрашивал об этом жену, она отделывалась туманными фразами, которые вполне подошли бы для описания миллионов людей:

— Ты был, да и сейчас остаешься… отличным парнем, веселым, заводным и…

Это очень напоминало мерзкий раздел в бланке заявления о приеме на работу под названием «Черты характера», Я понял, что выяснить, каким человеком я был прежде, по силам только мне самому, и смирился. Ведь суровой правды мне никто никогда не откроет[12].

Тем не менее моя нервная жена мимоходом обронилатаки несколько фраз, благодаря которым я понял, что память у меня не сгинула безвозвратно. (Если моя краткосрочная память теперь походила на выгоревший дотла офис, то резервные копии долгосрочных воспоминаний благополучно хранились на каком–то дальнем складе.) И когда жена обмол. вилась, что у меня есть брат по имени Малколм, из густой мглы пораженного амнезией сознания вдруг выскочили два слова, и я ликующе проорал:

— Твою мать…