Читаем Хижина в лесу онлайн бесплатно

Машина остановилась, и мальчик наконец вышел из оцепенения. Первым, что он увидел, было лицо матери. Она повернула зеркало так, чтобы в нем отражался не свет фар мчавшихся за ними автомобилей (он бросал блики на мутное заднее стекло их машины), а ее собственные черты. Мама высокая и красивая, у нее пшеничного цвета волосы и голубые, как у сына, глаза. В небольшом зеркале мама внимательно разглядывала темные круги под глазами, водила по ним кончиком сломанного ногтя и даже чуть оттянула кожу, словно желая получше все рассмотреть.

Мальчик пошевелился, давая знать, что уже не спит. Мимо проносились невидимые машины.

— Мы уже приехали, мама?

Женщина оглянулась. Ремнем безопасности она не пристегнулась. Впрочем, в больнице говорили, что маме вообще не стоит садиться за руль. Тогда, пристегивая сына, она сказала, что это будет их секретом.

— Пойдем, сынок. Если дедушка не изменился, на плите тебя ждет теплое молоко.

Мать вышла первой. Изнутри мальчик видел ее неясный силуэт, огибавший автомобиль. Она помогла сыну выбраться наружу. Снега не было, хотя мама говорила, что за городом уж точно сейчас снегопад, а у них тут — тающая пороша, которую все называют слякотью. Впрочем, ледяные пальцы холода сразу же вцепились в мальчика. Мама наклонилась, поправляя на нем шарф.

Они направились во двор многоэтажки. С одной стороны он примыкал к дороге, по которой мчались автомобили, с трех других двор окружали сплошные кирпичные стены. На женщину и мальчика тут же уставились любопытные взгляды. Людей скрывала тьма, лишь свет проезжающих автомобилей грязновато-оранжевыми и красными огоньками отражался в их глазах.

Дом, в котором жил дедушка, возвышался над ними подобно замку. Мама говорила, что мальчик уже бывал здесь прежде, но он этого не помнил. Возможно, он был тогда слишком мал или вообще еще не появился на свет. Они пересекли двор и, нырнув в кирпичную арку, поднялись по бетонным ступеням на крыльцо. Переходя с этажа на этаж, они преодолевали длинные пролеты лестницы, и, выглядывая из окна, мальчик видел, как их машина становится все меньше и меньше. Этот подъем напоминал восхождение на гору.

Наконец они остановились.

— Сюда, — сказала мать, и что-то в ее голосе заставило мальчика прижаться к ней.

Они были перед неприметной коричневой дверью. На потертом половичке перед ней стояла пара сверкающих черных сапог. Пока мальчик разглядывал немые свидетельства обветшания, мать постучала в дверь. Прошло немало времени, прежде чем им отворили.

— Вика… — послышался низкий надтреснутый голос.

Взгляд мальчика оторвался от сапог, скользнул мимо матери, дверного косяка с петлями и остановился на сутулой фигуре деда. Старик был весь какой-то сгорбленный и сморщенный. Впрочем, ростом он превосходил не только мальчика, но и маму. На голове его почти не осталось волос, только сзади свисали седые пряди. Все лицо его состояло из крупных, казавшихся не к месту черт. Нос был большим, бугорчатым, пронизанным паутиной капилляров. Голубые глаза сверкали в глубоких глазницах. На деде был домашний фланелевый халат темно-красного цвета, стянутый на поясе черным кожаным ремнем. Он уставился на дочь, а потом уже перевел взгляд на внука. Мальчик теснее прижался к ноге матери, но взгляд старика опустился ниже и остановился на стоявших на половичке сапогах.

— Мои сапоги дошили, — сказал он. — Захвати их, внучок. — Развернувшись, дед шаркающей походкой направился вглубь квартиры. — Вика, нам надо…

— Мы обо всем поговорим, папа.

Мама последовала за ним. Мальчик взял сапоги и тоже вошел.

Квартирка оказалась маленькой. Из небольшой прихожей можно было попасть прямиком в кухню. Мама и дед были уже там. Звякнула кастрюля — это ее поставили на плиту. Мальчик вел себя тихо, с любопытством разглядывая развешанные по стенам фотографии в рамках. Людей, изображенных на них, он не знал. Женщина и мужчина… Маленькая девочка… Ряды одетых в военную форму людей в сапогах — точно таких, как те, что он сейчас держит в руках… Оторвавшись от зернистых, размытых снимков, мальчик уставился на искаженные тенями фигуры мамы и деда, снующие по кухоньке.

— Нет, — под звон посуды заявил старик. — Я не собираюсь это слушать, Вика. Ты сглупила, приехав сюда. Не расклеивайся. Это слабость. Я не воспитывал тебя по-настоящему, просто позволял тебе расти…

— Это не слабость, папа, у меня рак.

Когда прозвучало это страшное слово, мальчик сделал шаг в кухню. Совсем маленькая кухонька, основное место в которой занимала плита. У стены стол с изрезанной столешницей. Немытая посуда в простой металлической раковине.

Рука деда дрожала, когда он брал кастрюльку. Потерянный взгляд остановился на внуке.

— Я подогрел тебе молока.

Но мама, обняв мальчика за плечи, потянула его в прихожую.

— Идем, я покажу твою новую комнату.

За поворотом крошечного коридора мальчик увидел двери, ведущие в две спальни, а заканчивался он третьей комнаткой с газовым камином, у которого стояло кресло-качалка. Мама подвела мальчика к двери второй спальни — мимо фотографий из прошлого, о котором у ее сына не могло быть никаких воспоминаний. Комната эта оказалась почти пустой. Единственной мебелью была кровать. На подоконнике стояла игрушка — деревянная лошадка-каталка с облупившейся краской. Они переступили порог. Мать потянулась к выключателю, но лампочки в патроне не оказалось. Она мягко увлекла сына за собой и, сбросив с плеча спортивную сумку, вытащила оттуда простенькое постельное белье.

— Как тебе нравится комната?

— Не похоже на наш дом.

— Я здесь выросла. Это мой дом. Я спала когда-то на этой кровати.

Мама подошла к кровати. Мальчику показалось, что над ним пошутили: мама — такая большая, а кровать — такая маленькая.

— Смотри, мама!

Женщина подняла голову с подушки, на которую только что прилегла. Мальчик указывал пальцем на наволочку, где осталась прядь ее волос.

— Мама… — прошептал он.

В два шага преодолев расстояние от кровати до окна, женщина взяла с подоконника деревянную лошадку и поманила сына к себе. Мальчик, косясь на волосы на подушке, с неохотой подчинился.

— Это моя лошадка-качалка, — сказала мама.

Мальчик взял игрушку в руки. Хвост у лошади был из настоящего конского волоса, состриженного, как вообразил мальчик, с гривы дикой лесной кобылицы. Когда-то лошадка была белоснежной. Теперь краска местами облупилась, а та, что осталась, приобрела сероватый оттенок. Прежде золотистого цвета повод стал грязновато-коричневым. Из-за трещинки над левым глазом лошадка смотрела на мир с выражением неизъяснимой тоски. В то же время красный цвет приоткрытого рта придавал ей почти зловещий вид. Казалось, посреди глухой ночи игрушка может ожить и поживиться мясом того, кто осмелится заночевать в ее комнате.

— Ее мне подарила мама, а теперь я хочу подарить эту лошадку тебе.

— Мне?

— Да, тебе.

— Я не хочу! — чуть не заплакал мальчик. — Она твоя! Давай ты будешь о ней заботиться.

Он попытался вернуть игрушку матери, но та не взяла.

— Ты будешь заботиться о ней, а дедушка — о тебе.

Мальчик прижал лошадку-качалку к себе. Подушечками пальцев он ощущал каждую трещинку на дереве.

— Но ведь ты заботишься обо мне, мама…

Женщина нагнулась и поцеловала сына в щеку. Теперь ее поцелуи были сухими, а когда-то губы матери казались ему мягкими и нежными.

— Переодевайся ко сну, а мне надо поговорить кое о чем с дедушкой.

Мать вышла, а мальчик остался стоять, сжимая подаренную лошадку-качалку. Он повертел ее в руках. Свет уличных фонарей, падая под разными углами, создавал на стенах причудливые тени: то появлялся силуэт симпатичной лошадки, то возникала вызывающая страх тень боевого коня, вставшего на дыбы и дико ржущего.

Мальчик не стал переодеваться ко сну, не улегся под одеяло. Он понимал, что тогда не увидит маму до утра, а ему хотелось быть с ней как можно чаще. Заслышав голоса, он крадучись направился к двери и вышел в коридор. Мягко ступая, мальчик проскользнул мимо фотографий на стенах, которые хранили воспоминания об ушедших в небытие поколениях, и подошел к двери кухни.

— Обещаешь, папа? — произнесла мама со знакомыми ему нотками плохо скрываемого негодования в голосе.

— Я обещаю позаботиться о мальчике. Разве этого недостаточно?

— Я хочу быть с мамой.

— Вика…

— Когда все закончится, ты заберешь то, что от меня останется, и развеешь прах над тем местом. Ты меня слушаешь?

— Не следует говорить о таких вещах.

— Папа, а как еще мне заставить тебя пообещать?

Мама выговаривала каждое слова с нескрываемым раздражением. Испуганный мальчик взглянул на пол. Тень его выдавала: хотя сам он прятался за углом, тень предательски легла так, что ее можно было увидеть из кухни.

— Мне ее не хватает, папа. На кладбище я ни о чем тебя не просила… не просила, когда родился мальчик…

— Пожалуйста, Вика…

— Ты выполнишь мою просьбу, и мы в расчете. Больше я тебя ни о чем просить не стану.

— Обязательно везти тебя туда?

Когда мама вновь заговорила, в ее голосе уже не слышалось раздражения:

— Да, папа.

— Вика, я обещаю… — сказал дед. — Я буду заботиться о мальчике, отвезу тебя к маме и… Вика… не оставлю тебя… до самого конца…

А потом раздался невероятно горький, терзающий и разрывающий душу звук. Мальчик слышал, как мать разрыдалась, сидя в небольшой кухоньке, уставленной грязной посудой. Голос ее дрожал, из горла вырывались нечленораздельные и маловразумительные слова.

Мальчик выглянул из-за угла. Дед неуклюже обнимал его маму. В своей потрепанной одежде он казался и большим, и каким-то маленьким одновременно.

— Пусть мой сын ничего не увидит, — поднимая голову и открывая заплаканное лицо, попросила мама. — Обещай, что, когда все случится, он ничего не увидит.

Странно просыпаться среди ночи в новом месте, полном незнакомых запахов и звуков. В этом многоэтажном доме было множество коридоров и лестничных колодцев. Эхо шагов разносилось по всему зданию. Мальчик закрывал глаза, и ему казалось, что за окном спальни стучится и скребется похититель маленьких детей.

Мама спала в соседней комнате, где прежде была спальня деда, а сам старик, укрывшись одеялами, дремал в кресле-качалке у газового камина. Рядом он поставил новые сапоги. Теперь каждое утро, проснувшись, мальчик находил деда там. Они завтракали теплым молоком и овсяной кашей. На новом месте были новые правила. Мальчику не разрешалось выходить из своей комнаты, пока дед давал маме лекарство и помогал ей умываться. Ему не позволялось видеть маму по утрам, но после школы ему разрешали проводить с ней каждую свободную минуту.

В то утро мальчик лежал на кровати с древними деревянными спинками, когда дверь его спальни распахнулась с необычным скрипом. И звук шагов был не таким, как у мамы. Дышал вошедший тоже не так, как она. Мальчику хотелось, чтобы это была мама, но, открыв глаза, он увидел деда.

— Вставай, парень. Время собираться в школу.

Мальчик привстал.

— А мама?

— Она еще отдыхает.

Все внутри его сжалось. Он покорно встал и последовал за дедом. Старик, не оглядываясь, шел по коридору мимо черно-белых фотографий. Мальчик остановился и бросил взгляд в сторону двери маминой спальни. А потом старик его позвал, и он повиновался.

В кухне, пока они ели, мальчик изучал выражение лица деда. Когда-то этот старик был для него всего лишь ничего не значащей тенью из прошлого. В те времена мальчик жил с мамой в небольшом домике неподалеку от школы. Днем он учил уроки, играл с приятелями, а вечерами, вернувшись домой, ужинал, сидя у мамы на коленях. А теперь дед стал для него реальностью. Лицо у него одутловатое, хотя и похоже немного на мамино, а вот уши посажены низко-низко.

— Какой мама была в детстве?

Дед подался вперед, лицо расплылось в улыбке, и мальчик подумал, что у него уж очень большие зубы.

— Сплошным наказанием, — заявил дед. А потом взял внука под мышки и притянул к себе.

Мальчик рванулся и пронзительно закричал.

— Ладно, ступай к себе и собирайся. Я разбужу твою маму.

Раньше мама всегда провожала его до ворот школы. Они ходили туда пешком, но теперь жили в многоэтажке почти на окраине города. Из окон мальчик видел поросшие сосняком холмы за вздымающимися к небу заводскими трубами. И в школу приходилось ездить на автобусе.

— А может, поедем на машине? — предложил мальчик как-то, но деду нельзя было садиться за руль.

Им пришлось долго ждать на слякотном тротуаре, прежде чем, громко дребезжа, появился автобус.

Поставив ногу на ступеньку, мальчик вдруг вспомнил маму. Она осталась в многоэтажном доме одна-одинешенька, словно принцесса в сказочном замке. Он замер на месте. Люди, идущие следом, остановились. Послышалась грубая брань.

Уже в автобусе дед спросил:

— Что с тобой?

— А как же мама?

— С ней все будет нормально. Она отдыхает.

— Я не хочу, чтобы она оставалась одна. Не сейчас, когда…

Лицо деда разгладилось, словно мышцы, обычно напряженные, внезапно утратили всю свою силу.

— Мы ненадолго, внучок. Все будет хорошо.

Мальчик кивнул головой, делая вид, что поверил. Лучше притворяться и знать, что притворяешься, чем даже не пытаться.

Он опустился на сиденье рядом с дедом, и автобус, громыхая, тронулся в путь. Мальчик оглянулся, провожая взглядом удаляющийся дом.

Сидеть возле деда — гораздо лучше, чем рядом с незнакомым человеком. Мальчик знал, что дед — отец мамы. Когда-то, когда мама была маленькой, он водил ее в школу и, возможно, сидел возле нее в автобусе, как сидит сейчас рядом с ним. Вот только знать человека по старым фотографиям — совсем не то, что, сидя бок о бок с ним, видеть набухшие вены на дряблых руках и то, как тяжело поднимается и опускается его грудь. Каждый раз, замечая на себе взгляд внука, старик улыбался. Мальчик смущался и отворачивался, но когда стеснение проходило, снова начинал пялиться на деда. Старик вновь замечал на себе его взгляд и улыбался, а мальчик отворачивался… Один раз дед даже потрепал его по волосам, как делала это только мама.

— Сдается мне, ты сейчас думаешь о своем старом деде.

Мальчик отрицательно покачал головой. Как ужасно себя чувствуешь, когда не знаешь, что хорошо, а что плохо.

— Я уверен, что ты слышал истории.

На последнем слове старик сделал особое ударение. Мальчик поднял голову и взглянул на него.

— Какие истории?

— Мама рассказывала тебе обо мне?

— А-а…

— Не рассказывала?

— Я подумал о других историях.

Они сидели молча, пока автобус пересекал оживленный перекресток.

— Ты любишь слушать истории… сказки?

Мальчик утвердительно кивнул.

— Тогда сегодня на ночь я расскажу тебе сказку. Ты не против?

Мальчик снова закивал головой. Хорошо, когда знаешь, что хорошо, а что плохо.

— Ты много сказок знаешь?

Прежде чем дед ответил, автобус притормозил. Водитель прокричал одно-единственное слово: «Школа!» Мальчик завозился на своем месте.

— Ты тоже идешь, деда?