Читаем Встретимся у подножья Сакре-Кёр онлайн бесплатно

Часть 1. Триумф непосредственности

Красиво как! Давай хранить молчанье.

Бульвар, где ни торговли, ни движенья,

Беззвучный, весь комедия и драма,

Собранье сцен, иных и тех же самых,

Тобою восхищаюсь я в молчанье.

Альмея ли она? В голубизне начальной

Цветком увядшим не осыплется ль печально

Перед безмерностью пространства, в чьем сверканье

Таится города расцветшего дыханье?

Красиво как! О да, красиво… Но ведь это

Для песни надо, что Корсарами пропета,

И чтобы верили еще ночные маски

В прозрачность волн, в их праздничные пляски.

Артюр Рембо. Брюссель.

1. И всегда будет так

– В следующий раз, когда решишься на что-то подобное, просто подумай обо мне. Подумай, каково мне будет после того, как ты убьешь себя. Ты опрокинешь меня в подлинный ад, ты не оставишь мне никакого выбора, кроме как упиваться болью и ненавистью к самому себе за то, что не смог тебе помочь.

Да: ты, убивая себя, заодно прихватишь и меня, пусть я и останусь живым. Так что…помни обо мне. Прости, если рассуждаю несколько эгоистично: я скорее думаю сейчас о своих страданиях и муках совести, чем о твоей боли, для которой ты не видишь иного способа излечения. Но, знаешь, иногда мы держимся только за счет эгоизма других людей, которые все-таки нас любят, и хотят, чтоб мы оставались с ними как можно дольше. Желательно, всегда.

Он смотрел на меня пустыми стеклянными глазами. Не знаю, слышал ли он мой сбивчивый монолог.

Мы сидели в вонючей забегаловке, пропахшей жиром, картошкой, дешевыми кислыми соусами, и пивом.

Я вздохнул, и быстро коснулся его сжатой руки, покоившейся на липком столе.

– В общем, не так просто говорить о подобных вещах…но, прошу тебя, не забывай: я всегда с тобой и поддержу тебя, что бы не случилось.

Я сам почувствовал какой-то приторно фальшивый привкус своих слов, хоть они и были предельно искренними, и даже вымученно честными.

Наверняка фальшь почувствовал и он, судя по тому, какая кривая усмешка заиграла на его лице. Еще бы: он ведь не знал, что я говорю искренне. Ну а поскольку у нас нет более надежного способа донести нашу правду до других людей, приходиться полагаться на слова.

– Наверное, пойдем? – спросил я.

Он хмыкнул, развалился на стуле, громко зевнул, и лениво произнес:

– Закажи мне еще кофе.

Я вздохнул, и направился к усталой женщине, что принимала заказы.

И все-таки, какое невероятное совпадение, что именно сегодня я решил зайти к нему. Понятия не имею, зачем. Я просто проходил сегодня по коммуне, в которой он жил, вспомнил, что где-то неподалеку он снимает комнату, и направился туда. Предлог нашелся сам собой: если он спросит, чего я тут забыл, отвечу, мол, давно тебя не было на лекциях, и вообще, куда ты, черт возьми, запропастился, я уже начал скучать…

Дверь держалась на соплях, и я выбил её одним сильным пинком, когда, после трех минут моих безуспешных попыток дозвониться в его комнату, и после того, как женщина, вышедшая из парадной, хмуро осмотрев меня, все же впустила внутрь, сумел добраться до его жилья.

– Твою же мать, Анри! – крикнул я, и чуть ли не бросился на него, вытаскивая из петли, которую, судя по всему, он накинул буквально мгновение назад. – Ты что вообще творишь?!

– Блин, Этьен, я делал её часа три, или больше, – меланхолично и даже расстроено ответил Анри.

– Совсем кретин?! – его ответ ужасно разозлил меня, так, что хотелось как следует вдарить приятелю.

– Да. И потому решил, что пора эту пытку прекращать, – он вдруг широко улыбнулся, но только на секунду, и, сделав непонятный жест рукой, уселся на пол, опустил голову, и зарыдал в голос.

Я присел рядом с ним, облокотившись ладонями на пол.

– Пыльно тут у тебя. Надо бы пол помыть… – зачем-то сказал я, понимая, до чего нелепо это прозвучало в контексте ситуации.

– Соседи бы помыли. Или хозяйка квартиры. Когда бы меня тут нашли, болтающимся под потолком, – выговорил он, и продолжил захлебываться слезами.

– Может быть. Ты только поэтому решил повеситься? – я силился пошутить.

Он только пробурчал что-то в ответ.

– А тебя на лекциях давно не было, – выдал я заготовленную фразу. – И я даже начал волноваться…

Он молчал.

– Если бы я не пришел сегодня, Анри?

– Я так несчастен, – сказал он, будто не слыша меня. Хотя, что мог ответить мне Анри по существу?

– Жизнь не настолько ужасна. Соберись. Все будет хорошо, – выдал я. И тут же почувствовал, как мне стало больно. Словно до меня только что дошло: если бы не случайность, я мог бы никогда больше не увидел этого человека. Впрочем, Анри мог бы потерпеть неудачу, например, плохо затянуть веревку, или вообще не справился бы с петлей…

– Когда? – Анри вдруг поднял голову, и посмотрел мне прямо в глаза.

– Ну пускай сегодня, зачем откладывать? Знаешь, Анри, ты не должен себя убивать…

– Почему?

– А почему должен? – задал я встречный вопрос.

– Мир – дерьмо, я тоже дерьмо, не такое, конечно, как мир, но вполне дерьмовое. Наверное, я слишком всерьез воспринимаю его, а он совсем несерьезный, точнее, он вообще не серьезный, так что…

Анри перестал тараторить, и даже, кажется, перестал плакать.

– Глупости какие. Ты несешь глупости.

– Кому я нужен, в конце концов? – спросил он, настойчиво, как мне показалось.

И тогда…и тогда я сказал:

– Ты мне нужен. Анри, я люблю тебя.

Я подвинулся чуть ближе к нему.

– Что ты под этим имеешь в виду? – спокойно спросил он. Пожалуй, даже слишком спокойно.

– То и имею. Я люблю тебя, как…как люблю.

Я посмотрел на него. Он пожал плечами.

Тогда я привлек его к себе, и зачем-то заставил Анри положить голову на мои колени. Я провел по его волосам – они были грязные, жирные, и сильно пахли потом.

Собственно, кто такой Анри?

Анри – некрасивый, не очень интересный, безвкусно одетый, а на его лице всегда такое выражение, будто он только что прилетел на эту планету из соседней галактики, и то по ошибке.

Он не пытался дружить с кем-то из сокурсников, держался особняком, и, пожалуй, не скрывал своего презрения, глядя на студентов в кампусе, когда те рассиживались на газонах и бордюрах, весело гогоча, жуя что-нибудь, или выкуривая сигареты.

На тех, кто ходил с ним на одни и те же курсы (включая меня), он смотрел еще хуже.

И, пожалуй, я прощал ему эти взгляды. Дело в том, что Анри, молодой человек по всем статьям непривлекательный, был самым талантливым студентом на нашем потоке, и, быть может, в принципе самым талантливым студентом на факультете изящных искусств и архитектуры. Это знали все, и вряд ли тут кто-то мог с ним состязаться. Он был к тому же ужасно работоспособным.

Профессора чуть ли не называли его гением, он скромно и смиренно принимал похвалы, как должное, и продолжал держаться подальше от всех.

– А что этому уродику остается делать еще, если не задирать свой нос? – сказала как-то о нем наша сокурсница и моя подруга, Мириам, – и нет ничего особого в его работах.

Мириам, дерзкая и красивая девушка, приехавшая учиться по обмену из Англии, а до этого целый год проучившаяся в академии в Дюссельдорфе, была главной конкуренткой Анри. Самое забавное, что тот об этом не знал, и очень бы удивился сему факту. Мириам терпеть не могла Анри: последний прошел на стипендию для самых выдающихся студентов, а она – нет. Кажется, только они вдвоем и подали заявки.

– Он, конечно, не так плох, но ведь он – полное ничтожество. А художник должен быть прекрасен во всем, не так ли, Этьен? – томно говорила мне сексуальная Мириам.

И я соглашался.

Анри все-таки воспринимался мной как занимательный феномен, и я начал искать его общества. Наверное, чтоб убедиться: в самом деле он такой бестолковый и неинтересный, или же прячет сокровища интеллекта и души под маской застенчивости и холода?

Я подсаживался к нему в столовой, завязывал разговоры, рассуждая о культуре, политике и обществе, но Анри натурально только хлопал глазами, и жевал свои бутерброды, пока я разливался в красноречии.

– На кой черт ты вообще с ним начал общаться? – ревниво шипела Мириам.

Она изо всех сил пыталась стать моей девушкой, и я обнадеживал её, уделяя Мириам довольно много своего времени.

– Почему бы и нет? – спокойно ответил я ей.

Я жил в Юкле, но часто гулял по Икселю, и однажды наткнулся там на Анри.

– Я живу неподалеку, – ответил он, когда я спросил его. – Шоссе Бундаэль. Не очень хорошее место, но ничего, мне сойдет.

Так я и узнал его адрес.

Я, недолго думая, навязался Анри, и мы вместе проходили пару часов по округе. Честно говоря, мне было безумно скучно, но Анри, удивительно, был в тот раз довольно разговорчивым. Он много говорил о техниках живописи, об искусстве, снова о техниках, и каких-то чертовых философских концепциях Кандинского, или Малевича, или еще кого-то из русских авангардистов.

Говорил он коряво, но, кажется, не от того, что был плохим оратором (но и это, полагаю, тоже), но потому, что был жутко взволнован, как будто…

– Как давно я не разговаривал с кем-то так подолгу! – воскликнул он.

Тогда я понял, насколько Анри одинок.

Я предложил, когда вроде бы встреча подошла к логическому завершению, выпить вместе пива.

– У меня нет денег… – грустно ответил он.

– Я угощаю!

Мы зашли в бар, я заказал по две стелы. У Анри тряслись руки, и он чуть не расплескал содержимое бокала.

– Что с тобой? – засмеялся я.

– Этьен, я вообще-то не пью… я даже не пробовал…

Я расхохотался еще больше, Анри подхватил мой смех.

– И зачем согласился тогда?

– Не знаю, – Анри опустил глаза.

После той прогулки я подумал, что теперь мы навроде друзей, но, когда мы встретились в университете через пару дней, Анри только на бегу поздоровался со мной, и даже будто бы намеренно избегал меня.

Кто их поймет, этих гениев!

А потом он вообще пропал недели на три. И, вообще-то, кроме нас с Мириам, этого никто не заметил.

– И куда уродик подевался? – с какой-то грустью говорила она.

– Я давно это планировал. Потому что все было невыносимо. Моя жизнь. И я сам, – почти шепотом говорил Анри. Он продолжал лежать у меня на коленях, а я также гладил его волосы. – Но, если ты говоришь так…о любви. Зачем тебе врать, да?

– Да, действительно. Зачем мне врать?

– Тогда я скажу вот что: Этьен, я влюбился в тебя давно. Я и не мечтал, что когда-нибудь ты, такой прекрасный, умный и богатый, заметишь меня. Если теперь мы будем вместе, нет причины не жить?

Он поднялся, и заглянул мне в лицо.

– Этьен, если ты хочешь, мы можем начать встречаться. Я тоже тебя люблю.

И тогда я подумал: Анри еще более одинок, чем мне казалось, раз так легко готов довериться кому-то, кто едва обмолвился о любви, не преподнеся никаких доказательств в пользу того, что она вообще существует.

Но она, к счастью для Анри, в самом деле существовала.

Я извращенец, меня привлекает все жалкое, некрасивое, и несчастное. Анри был жалким, некрасивым и несчастным, но при этом еще и гордым. Таких как он воспевали в своих стихах проклятые поэты.

Прости Мириам, но у тебя не было шансов: красота – это уродство.

А уродство – это красота.

Поэтому наш с Анри поцелуй был прекрасен.

Все об этом романе с Анри было прекрасно: богатый и бедный, посредственный и гениальный, запретная любовь, потому что другой любви и быть не может, тайна, и никаких точек соприкосновения.

Анри, оказывается, писал мои портреты. У него их скопилось около двадцати штук.

Тогда мы провели вместе остаток дня, и, кажется, были счастливы этим странным чувством «обретения» друг друга, но вечером, в той дурацкой забегаловке, нас настигло отчуждение.

– И всегда будет так, – сказал Анри, допивая свой кофе из пластикового стаканчика.

2. Повседневное море выбора

Мириам стояла в центре аудитории.

За окном шел проливной дождь – не редкость для апреля, в помещении было темно, поэтому профессор попросил кого-то включить верхний свет.

Лицо Мириам, в этом цветовом контрасте, показалось мне одной сплошной тенью. Впрочем, я пригляделся и решил, что сейчас Мириам не более чем карандашный рисунок. Выполненный грамотно, при соблюдении всех необходимых тонкостей. Но этому рисунку явно не хватает какой-то живости, или скорее какого-нибудь недостатка. Не думаю, что раскрашивание может его спасти. В конце концов, идеалы скучны и всем только досаждают.

Между тем, идеальная Мириам, с жаром римского оратора рассказывала нам концепцию своей работы. Надо отдать ей должное: она всегда рвалась на амбразуру, и стремилась быть первой везде – иногда даже там, где не было и намека на соревнование. Похвальное качество, я думаю: такие решительные, неосмотрительные и, чего уж там, глуповатые люди, нравятся мне гораздо больше тех, кто предпочитают тихо отсиживаться в уголке и молчать, в робкой надежде, что никто их не тронет.

Кажется, она написала свою картину за час с небольшим или два.

– Мадмуазель, – профессор, конечно, не помнил её имени – сомневаюсь, что он вообще стремился запоминать имена студентов, – я бы все-таки посоветовал вам…оживить пространство полотна. Конечно, современные художники, эти ваши образцы для подражания, не ставят своей целью быть ближе к зрителю, быть понятным ему. Вы живете в иной парадигме, я уважаю ваши взгляды, но не забывайте о великом наследии классического европейского искусства! Вы все здесь модернисты, авангардисты, постмодернисты, и это прекрасно, но я бы хотел, как бы сказать, приобщить вас к чему-то вечному, к чему-то, что выше…

– Месье Алькман, а можно, пожалуйста, точнее? Что именно я должна исправить? – устало, и одновременно ехидно спросила Мириам.

Еще одна симпатичная черта: умение не давать себя в обиду. Особенно тем, кто выше тебя.

Профессор на секунду озадачился, кое-кто в аудитории нервно засмеялся, и я тоже не выдержал, и позволил себе улыбку.

– Я бы рекомендовал вам написать тут…корабль. Или парусник. Иначе ваша картина смотрится просто…большим куском картонки, который разрисовали густым, темно-синим маслом.

– Это гуашь и акварель, я ненавижу масло, во-первых, во-вторых, вы не заметили других цветов, а их здесь использовано семь, поскольку я считаю семерку священным числом, равно как и синий цвет – цветом сакральным, в-третьих, это и есть кусок картонки, разрисованный синим. Корабль тут не нужен. Картина, если вы слушали меня, называется «море выбора». Первоначальное название – «утонувший в море выбора», но я решила, оно звучит чересчур громоздко.

– Так и что вы пытались этим сказать? – настаивал профессор.

Мириам закатила глаза.

– Я изобразила повседневность. Повседневность – это море выбора, в котором мы все утонули, достигли дна, и превратились в скелеты, обросшие мелкими моллюсками, ракушками и прочей водной дрянью. Благодарю за внимание!

Мириам схватила полотно, прикрепленное к планшету, и резко зашагала к своему месту, нарочито выстукивая каблуками по полу.

– Поблагодарим мадмуазель…– профессор как будто сомневался, надо ли называть её имя, или нет, – за столь эмоциональное и яркое выступление, и продолжим работу. Я бы все-таки рекомендовал мадмуазель посетить королевский музей, и еще раз взглянуть на произведения старых мастеров…