Читаем Через тернии к звездам онлайн бесплатно

Мне повезло — я встречался в кино с милыми моему сердцу людьми, одних я почитаю, как Георгия Данелию и Романа Качанова, других считал друзьями, и они отвечают мне взаимностью — это Павел Арсенов и Александр Майоров. Но Ричард Викторов был мне близок как художник и дорог как надежный друг. Так что посвящение, которым я открываю этот том, надеюсь, не заденет чувства других людей.

В середине 80-х годов, вскоре после смерти Ричарда, в издательстве "Искусство" решили издать книгу воспоминаний соратников Викторова, посвященную его памяти. Стараниями жены Ричарда, актрисы Надежды Семенцовой, сборник был составлен, но затем, как у нас нередко бывает, интерес издательства к книге постепенно угас, и она, отлежав несколько лет на подходе к типографии, была возвращена составителям.

В том сборнике была и моя статья.

Я попросил ее у Надежды Мефодьевны и, сократив, воспроизвожу ее здесь. Хоть прошло более десяти лет, мое понимание Ричарда не изменилось, не утрачен и интерес к нему как к создателю отечественного детского фантастического фильма. Недаром и сегодня с экранов телевизора его ленты "Москва-Кассиопея", "Отроки во Вселенной" и "Через тернии к звездам" не исчезли и пользуются популярностью.

Так что прошу Вашего внимания.

… Фильмы Викторова — факт истории и искусства. О причинах и закономерностях путей к ним мне и хочется поговорить.

Мне кажется, что в становлении Викторова сыграла важную роль война.

Случилось так, что в дни, когда немцы вошли в Крым, Ричард находился в детском санатории — он болел костным туберкулезом. Мальчику было двенадцать лет. Возле Феодосии и Керчи наша армия была разгромлена и беспорядочно отступала. Детей из санатория, которые могли ходить, красноармейцы забрали с собой, и в последних боях в Крыму Ричарду пришлось самому стрелять, он был тяжко ранен и на одном из последних катеров вывезен на Большую землю.

Лечиться Ричарда отправили в Теберду, на Северный Кавказ, но и туда пришла война. Ричарду удалось бежать в горы, тех же, кто не мог убежать, фашисты убили. На Кавказе его отыскала мать, которая не поверила в смерть сына.

Эти невероятные испытания, голодные годы, невозможность быть таким же ловким, прыгучим, как твои сверстники, никак (что может, полагаю, подтвердить каждый, знавший Викторова близко) не сломили и не ожесточили его. Раны, хромоту, боль, все более угнетающие болезни он приучил себя скрывать, чтобы не обременять окружающих. В этом, кстати, выражалась и глубокая врожденная интеллигентность Ричарда, воспитанная его матерью и отточенная самим Ричардом. Она проявлялась для него не только в уровне образования, но в образе его жизни — сознательном, постоянном действии.

Честно говоря, первое время я подозревал, что Ричард всегда немного притворяется. Человек наших дней не может быть таким деликатным, предупредительным, вежливым. А уж тем более режиссер в силу специфики своей профессии — всегдашний воитель. Ведь процесс создания фильма — это бесконечное противоборство с чиновниками, со студией, с редактурой, с производственниками, с киногруппой; у всех свои интересы, и с режиссерскими стремлениями сделать фильм, если они и совпадают, то лишь на словах.

Но Ричард не притворялся. Он просто был таким, каким был. Даже когда ему не хотелось быть таким, сил не было. Это была часть его перманентной борьбы с собой — с телом, которое отказывалось выдерживать нагрузки, которые Ричард полагал обязательными, с духом, который тоже порой уставал, с обстоятельствами, что бывали непреодолимы.

В истории известен Мартин Лютер. Неистовый вождь реформации. Ради торжества идеи готовый послать на костер всех своих противников. Непримиримость и ярость Лютера вытеснили из истории некоторых его современников, создателей той же реформации, своеобразных борцов за свободу человеческой личности против безраздельной власти Рима. Когда совет Священной Римской империи в Вормсе объявил Лютера вне закона, а Папа отлучил его от церкви, Лютер с помощью своих покровителей убежал от суда и долго скрывался в одном из саксонских замков, осыпая шестнадцатый век многочисленными гневными сочинениями. Он и после этого, когда гроза миновала, продолжал потрясать идеологическим мечом, но редко покидал свой богатый дом, жену и многочисленных детей. И умер в почтенном возрасте в достатке, в славе, ни разу не услышав шума настоящей битвы.

А рядом с ним был куда менее известный вождь реформации Гульдрик Цвингли. Тот жил в Швейцарии. И остался в истории как человек, никогда не повышающий голос, обращавшийся к доводам разума и проповедовавший любовь к ближнему и свободу мысли. Лютер спорил с ним, осыпал проклятиями, но переспорить не смог. А когда началась война с католическими кантонами, Цвингли, мыслитель, пожилой человек, взял, как и рядовые его единомышленники, оружие и погиб в бою.

Разумеется, исторические аналогии более чем условны. Я говорю лишь о типе характера. Ричард был своего рода пророком, который никогда не требовал смерти врагов. Но когда надо было — ради картины, ради человека, попавшего в беду, ради обиженного, ради справедливости идти в бой, он никогда не отсиживался в окопах. Мне приходилось видеть Ричарда в таком бою. Это был танк. Вежливый, воспитанный, сдержанный — только глаза становились совсем светлыми от внутренней ярости. И противники, бросая щиты и копья, в конце концов бежали с поля боя. Правда, не всегда. Ричарду тоже приходилось терпеть поражения, и самые горькие из них — творческие, когда тебе, режиссеру, не дают снимать то, что ты хочешь, к чему ты готовишь себя годами. Но и в поражениях Викторов внешне оставался точно таким же, как прежде. Сила духа его была столь высока, что он мог подняться над личными обидами. И завтра, если не свалит болезнь, снова в бой…

Только через несколько лет после того, как мы познакомились, я увидел у него небольшую фотографию. Пожелтевший квадратик картона. Пожилой человек в морской форме. Адмирал Казнаков — прадед Ричарда, крупный военный специалист, теоретик, комендант Кронштадта. Мы были уже достаточно близки с Ричардом, чтобы он открыл для меня свой жгучий интерес к собственному прошлому, к той линии русских интеллигентов, продолжением которой он себя ощущал и принадлежностью к которой гордился, но не позволял своей гордости выглянуть наружу. Он попросил тогда меня как историка отыскать какие-нибудь материалы о прадеде, да и сам собирался в ленинградский Военно-морской архив, чтобы увидеть документы или письма, написанные рукой адмирала. Но не успел, некогда было…

Даже если ты хорошо знаком с человеком несколько лет, если ты с ним вмести работал, ты узнаешь о нем лишь то, что он согласен тебе показать, или то, что не смог скрыть. А Ричард никого, кроме матери и жены, глубоко к себе в душу не пускал. Он был убежден, что любое панибратство — неуважение как к себе, так и к собеседнику. Поэтому я могу сказать, что хорошо знал Ричарда, и в то же время должен признаться, что не знал его толком. И, к сожалению, не старался должным образом понять или оценить его: казалось, в том не было и надобности. Ричард еще будет жить много лет, мы еще поговорим, мы еще многое сделаем — успеется.

Не успелось. И теперь, когда Ричарда нет, я стараюсь понять здесь, сейчас, на этих страницах, мотивы его действий, причины его успехов. Что невозможно без проникновения в его внутренний мир.

Я знаю, что Ричард, с того момента как осознал себя, а осознал он себя раньше, чем многие его сверстники, потому что ему было тяжелее жить, чем другим, потому что он был умнее многих, потому что он был талантлив по-человечески, не подозревая еще, к чему он приложит этот талант, хотел быть учителем. Труд педагога для него был всегда высшим выражением человеческого долга.

Но, разумеется, Викторов понимал педагогику широко. Я допускаю, что, сложись его жизнь иначе, он мог бы работать и в школе и был бы хорошим учителем. Но это могло бы случиться лишь при самом неладном стечении обстоятельств. Класс был бы Ричарду тесен. Учительство в его понимании было понятием вселенским, близким к "должности" проповедника. Мне приходилось видеть Ричарда в ситуации, когда он терялся перед масштабами и уверенностью в себе несправедливости и хамства. И тут же отправлялся наводить справедливость. Учитель в его понимании этого слова — хороший добрый человек, который хочет, чтобы люди вокруг стали тоже хорошими и добрыми, Я не знаю, что говорил и как рассуждал Ричард, когда он поступал на философско-филологический факультет Львовского университета, но подозреваю, что ему в том возрасте сочетание двух высоких слов в наименовании факультета казалось воплощением перспектив избранной стези.

Важная деталь: еще до университета он оканчивает музыкальное училище. Он не стал музыкантом и не намеревался им стать, но музыка была для него неотъемлемой частью мира и частью его миссии. Я помню, как важно ему было решить музыкальный строй и интонацию любого фильма. Без музыки фильма быть не могло. Он даже монтировал, не отрываясь от музыкального ощущения картины.

И вот, окончив университет, Ричард поступает во ВГИК. Поступает не только как дипломированный педагог, но и как учитель, осознавший уже окончательно и бесповоротно, что кинематография — самое реальное и могущественное средство педагогики — возможность донести свое слово до миллионов людей.

Ричард всегда оставался учителем. В манере общения с людьми, в поведении, в отношении к тому, что несет мир. Мне как-то пришлось работать с крупным нашим режиссером. Мы бились над сценой, и мне казалось, что она не нужна в фильме. И я вспомнил, как для Ричарда был важен не столько процесс создания фильма, сколько его конечный воспитательный результат. Бывало работаем, все вроде сделали. И вдруг Ричард замирает, смотрит на меня внимательно и даже вроде с некоторым осуждением и спрашивает: "А что мы этим хотим сказать?". И пока не сформулирует для себя глубинный смысл работы, не успокоится. Поэтому, наученный опытом работы с Викторовым, я спросил тогда режиссера: "А что мы этим хотим сказать?". И тот, ни минуты не сомневаясь, ответил: "Что мы хотим сказать — за нас разъяснит критика. А мы должны сделать кино". Для того режиссера важнее всего было эстетическое воздействие фильма. Для Ричарда такой подход к фильму был немыслим. Даже еретичен. Он пришел в кино, чтобы учить, и не намерен был рассчитывать на помощь критиков.

Люди, на мой взгляд, делятся на дневниковых и антидневниковых. Одни от внутренней тяги к писанию, от сознания собственной исключительности исписывают за жизнь много тетрадей — клад для биографов. Правда, таких осталось немного. Другие, может, и рады бы писать дневники, им даже хочется зафиксировать то, что обязательно вываливается из памяти. Но времени не хватает. Викторов относился ко второй категории. Дневников, как положено классику, он не оставил. Нашлись лишь короткие записи, скорее деловые напоминания самому себе, что надо сделать, несколько страниц заметок о поездке в Триест и фразы в записных книжках, которым он доверял взрывы негодования, связанные с очередным раундом борьбы с бюрократией. Среди них встречаются упоминания типа: "Надо позвонить Ане. Она плохо готовится к политэкономии" или "Звонил домой. Коля перешел во второй класс".

Эти звонки я помню. Прошел невероятно трудный съемочный день. Ричард еле живой. Жара градусов тридцать. Это могло быть в Крыму, под Кривым Рогом, в Средней Азии. Тут бы рухнуть на койку или, если есть возможность, пойти купаться. Но Ричард первым делом дозванивался домой. У Кольки контрольная! Аня не хочет учить философию! Есть телефон в гостинице — хорошо. Нет Ричард соберет себя в кулак и поплетется на почту. Но в Москву обязательно пробьется. И будет долго говорить со своими детьми — они должны всегда чувствовать его присутствие.

Ричард не только следил за их успехами и переживал неудачи. Он учил их всегда, впрочем, ненавязчиво, стараясь вжиться в их интересы и понять их желания. Это был как бы первый слой его учительства. Та маленькая лаборатория педагога, который несет светоч человечеству, светоч абстрактный, если не обратить его к конкретным воспитанникам. Мне порой казалось, что Ричард перегибает палку. Он обязательно должен был знать, что сейчас происходит с его детьми, видеть, как они растут, умнеют, как трудятся. Куда бы ни уносила его судьба, как плохо бы ему ни было, каждый день или почти каждый день дома на Маломосковской раздавался звонок из какой-нибудь очередной дали, и начинался разговор о школьных либо институтских делах. Долго, чуть ли не до последней болезни Ричарда, в доме даже не было телевизора, потому что Ричард полагал, что телевизор — великий отвлекатель от Дела. Мне в этом виделся элемент тирании, но, пожалуй, я был не прав: дом был дружным, участие Ричарда во всех делах было естественной частью его существования. И никто не ощущал излишней опеки.

Это качество Ричарда проявлялось и в следующем слое общения с людьми. В группе.

Любой, кто работал в кино, знает странный, но почти незыблемый закон: какой режиссер, такая и группа. Казалось бы, группа собирается почти случайно, как команда корабля перед дальним рейсом. Кто свободен в данный момент, тот и попадает в ту или иную группу. Но это не совсем так. Если ты оператор, художник, то можешь до какой-то степени распределять свое будущее и договариваешься с режиссером заранее. Технические работники — ассистенты, администраторы, монтажеры, реквизиторы, гримеры — тоже стараются угадать (спланировать) свою работу так, чтобы освободиться к моменту формирования более привлекательной для себя группы. Но это далеко не всегда удается сделать, и за пределами предусмотрительности начинают действовать силы почти мистические. Как-то мы с Ричардом вышли из гостиницы в Ялте, и от группы оживленных джинсовых мальчиков разного возраста к нам бросился один из них. Это был режиссер, остальные — киногруппа. Бурно и оживленно режиссер поздоровался, и все они, словно игроки одной футбольной команды, умчались к морю. Вечером того же дня часть этой группы попала в какую-то историю, угодила в драку…