Читаем Два года на палубе онлайн бесплатно

Я не хотел бы представлять публике это повествование, не сказав нескольких слов в разъяснение причин, побудивших меня выпустить его в свет. После куперовских «Лоцмана» и «Красного корсара» появилось столько книг о море, что я счел бы неоправданным со своей стороны добавить к ним еще одну без каких-либо объяснений.

По моему твердому убеждению, все книги, претендующие на описание морской жизни, за единственным исключением интересных, но слишком торопливых «Очерков моряка» г-на Эймса, написаны людьми, плававшими или в качестве офицеров военного флота, или просто пассажирами. И лишь очень немногое из написанного может быть принято за пересказ действительных событий.

Замечу, что дисциплина, обычаи и нравы военного корабля в корне отличны от порядков торгового флота. Как бы ни были занимательны и хорошо написаны эти книги, с какой бы точностью они ни воспроизводили жизнь на море, каждому вполне ясно, что офицер военного флота, который всегда остается «джентльменом в перчатках», общается лишь с офицерами, а с матросами в лучшем случае говорит через боцмана и морскую жизнь опишет иначе, нежели простой матрос.

Не говоря уже об интересе, пробуждаемом в нас незнакомыми сторонами жизни, за последнее время немалое внимание было обращено на простых моряков. Тем не менее я уверен, что, кроме упомянутого мной исключения, не написано ни одной книги, отображавшей жизнь этих людей и автором которой был бы один из них. «Голос с палубы» все еще не слышен.

На последующих страницах я намереваюсь дать точный и достоверный рассказ о двух с небольшим годах, проведенных мною в качестве простого матроса на палубе американского торгового судна. Мое повествование написано по дневнику и заметкам и освещает почти все события, в которых я участвовал. Автор не отступает от действительных фактов даже в малейших подробностях и старается представить каждое явление в его истинном свете. При этом я был вынужден пользоваться иногда грубыми выражениями и описывать сцены, тягостные для слишком деликатной натуры. Однако я старался, насколько возможно, избегать их. Причина, побудившая меня опубликовать эту книгу, заключается в желании изобразить жизнь простого матроса, как ее светлых, так и мрачных сторон.

Многое здесь может оказаться непонятным широкой публике, но по собственному опыту, а также прислушиваясь к мнению довольно обширного круга людей, я убедился, что факты, относящиеся к новым для нас сторонам жизни, так действуют на воображение непосвященных, что те даже не замечают недостатка своих специальных знаний. Тысячи людей, не разбирающихся в названиях снастей, читали в «Лоцмане» описание прорыва американского фрегата через Английский канал или о погоне за британским «купцом» и его крушении в «Красном корсаре», с затаенным дыханием следили за каждым маневром кораблей, будучи незнакомыми даже с азами морского дела.

Эти причины, а также советы друзей склонили меня отдать свое сочинение в печать. Если оно заинтересует широкую публику, привлечет больше внимания к жизни моряков или же даст новые, истинные сведения относительно условий их существования и послужит хоть в какой-то мере их моральному совершенствованию и уменьшению повседневных тягот последних, цель моего труда будет достигнута.

Ричард Генри Дана-младший

Бостон, июль 1840 г.

Выход в море брига «Пилигрим», отправлявшегося из Бостона вокруг мыса Горн к западному побережью Северной Америки, был назначен на четырнадцатое августа. Бриг снимался с якоря вскоре после полудня, и в двенадцать часов я явился на борт в полном морском снаряжении, а в сундучке у меня лежало все необходимое для двух- или трехлетнего плавания, на которое я решился, чтобы излечить болезнь глаз, вынудившую меня прервать свое образование. Помощь врачей не оставляла мне надежды, и я рассчитывал теперь на полную перемену образа жизни, длительное отлучение от книг, тяжелую работу, простую пищу и свежий воздух.

Понадобилось не много времени, чтобы сменить тесный сюртук, цилиндр и лайковые перчатки гарвардского студента на свободные парусиновые штаны, клетчатую рубаху и черную шляпу матроса, и я полагал, что с успехом сойду за настоящего просмоленного моряка. Однако наметанный глаз все равно не обманешь, и хоть мне казалось, что я выгляжу не хуже самого Нептуна, конечно же, едва я появился на палубе, каждый безошибочно распознал во мне сухопутного человека. У матроса одежда особого покроя, равно как и манера носить ее, что для новичка при всем старании недостижимо: брюки, плотно обтягивающие бедра, широко и свободно спадают вниз, клетчатая рубаха необъятна; на голове отлакированная с низкой тульей черная шляпа, сдвинутая на затылок и украшенная черной лентой в пол-сажени длиной, свисающей над левым глазом; шея повязана черным шелковым платком. Отсутствие всего этого и еще многого другого незамедлительно выдает новичка. Кроме недостатков в одежде, которые, без сомнения, бросались в глаза, цвет лица и руки тоже отличали меня от настоящего морского волка, с его обожженной солнцем физиономией, широкой походкой вразвалку и бронзовыми заскорузлыми руками, в любой момент готовыми ухватиться за снасть.

Со всеми своими изъянами, написанными на лбу, я присоединился к команде. Нас оттянуло течением от причала, и с наступлением ночи мы стали на якорь. Следующий день был занят приготовлениями к выходу в море: проводкой такелажа [1] для лиселей [2], подъемом бом-брам-реев, клетневанием тросов и погрузкой пороха. С вечера я никак не мог заснуть из-за боязни проспать свою первую вахту. А когда вышел на палубу, сознание собственной значимости заставило меня беспрестанно расхаживать по всему судну взад-вперед и всякий раз заглядывать то под форштевень, то под корму. Поэтому я был немало удивлен хладнокровием сменившего меня старого матроса, который уютно устроился вздремнуть под баркасом. По его мнению, такой бдительности было вполне достаточно в спокойную ночь на якоре в безопасной гавани.

На следующий день была суббота, утром с зюйда потянул бриз, мы приняли лоцмана, выбрали якорь и, лавируя, стали выходить из бухты. Попрощавшись с друзьями, которые пришли проводить меня, я едва успел в последний раз взглянуть на город, так как на судне совершенно нет времени для проявления чувств.

Во внешней гавани нас встретил противный ветер, поэтому пришлось стать на якорь на рейде. Там мы простояли весь день и часть ночи. Моя вахта начиналась в одиннадцать часов вечера, и мне приказали разбудить капитана, если ветер зайдет на вест. Около полуночи ветер сделался попутным, и когда я доложил об этом, капитан приказал вызвать всех наверх. Не помню уж, как мне удалось проделать это, но, вне всякого сомнения, у меня не получилось ничего похожего на настоящий хриплый боцманский окрик: «Пошел все наверх! С якоря сниматься!» Мигом все пришло в движение: паруса были отданы, реи обрасоплены, и мы начали выбирать якорь — то последнее, что связывало нас с землей янки. Из-за слабого знания судна я не в полной мере мог участвовать во всех этих приготовлениях. Непонятные для меня команды отдавались с поразительной быстротой и незамедлительно исполнялись; вокруг была такая суета, было столько недоступных моему пониманию криков и действий, что я пришел в полное замешательство. Нет ничего более безнадежного и жалкого, чем сухопутный человек, начинающий жизнь моряка. Наконец, послышались те особенно протяжные звуки, которые сопровождают работу матросов на шпиле. Под штевнем зашумела вода, сырой бриз накренил судно, оно тяжело перевалило через первую волну, словно прощаясь с родиной, — наше долгое, долгое плавание началось.

Наш выход в море пришелся на воскресенье. На судне было много дел, и нас целый день продержали за работой. С вечера всех распределили по вахтам и был установлен морской распорядок. Когда команду вызвали на корму, я увидел превосходный образчик капитана. Он обратился к нам с короткой выразительной речью, не переставая расхаживать по юту, покуривая сигару и роняя слова между затяжками.

«Ну, дети мои, мы начали долгий рейс. Если мы поладим, то приятно проведем время, если же нет — у нас будет сущий ад. Все, что вам придется делать, — это подчиняться приказам и исполнять свои обязанности, как подобает мужчинам, — и тогда вам будет хорошо. Если же нет — вам придется туго, это говорю вам я. Если мы споемся, я окажусь неплохим парнем, если нет — хуже черта рогатого. Вот все, что я хотел сказать. Вахта левого борта вниз!»

Я оказался в вахте правого борта, со вторым помощником, и сразу получил возможность отстоять свою первую вахту. Вместе со мной оказался Стимсон, такой же молодой парень и тоже отправлявшийся в свой первый рейс. Раньше он служил в конторе бостонского коммерсанта, и у нас нашлись общие знакомые, о которых мы и принялись рассуждать, пока не пришла его очередь заступить впередсмотрящим. Мне же представился великолепный случай для размышлений. И тут я в первый раз ощутил абсолютную тишину моря.

На юте, где я не имел права появляться, расхаживал помощник капитана, двое матросов беседовали на баке, однако у меня не было желания присоединиться к ним; я полностью отдался впечатлениям от всего окружающего. Но сколь ни поразительны были красота моря, яркие звезды и быстро мчавшиеся на их фоне облака, я не мог не думать о том, что отдаляюсь от всех радостей цивилизованной жизни. И все же, как это ни странно, тогда и после эти размышления доставляли мне удовольствие — с их помощью я надеялся сохранить свою связь с теми ценностями, с которыми расстался.

Мои размышления были прерваны командой брасопить реи — ветер стал заходить на нос. По лицам матросов, то и дело посматривающих на наветренную сторону, и по быстро затягивавшим небо темным тучам я понял, что надо приготовиться к дурной погоде. Я слышал, как капитан сказал, что рассчитывает к полуночи войти в Гольфстрим. Через несколько минут пробило восемь склянок, вахта сменилась, и мы отправились вниз. Вот теперь я по-настоящему ощутил неудобства морской жизни. Кубрик, где мне предстояло жить, оказался заваленным бухтами троса, запасными парусами, какой-то рухлядью и прочим неприбранным имуществом. Там не было даже коек, и нам не позволили вбить гвозди, чтобы повесить одежду. К тому же поднялось волнение, судно сильно раскачивалось с борта на борт, и все пришло в величайший беспорядок. Как говорят моряки, «все сверху и ничего под рукой». На моем сундуке была свалена тяжелая бухта троса. Мои шляпы, сапоги, матрас с одеялами скатились к подветренному борту, и их придавило ящиками и бухтами тросов. В довершение всего нам не разрешили зажигать огонь. Я уже чувствовал сильные приступы морской болезни, апатию и безразличие, которые всегда сопровождают ее. Отказавшись от всяких попыток собрать свои вещи, я улегся на паруса, ожидая каждую минуту команду: «Пошел все наверх!» Вскоре по палубе часто забарабанили капли дождя, и у вахты, по всей видимости, прибавилось работы, так как то и дело громко раздавались команды помощника капитана, слышались топот ног, скрип блоков и весь набор звуков, сопровождающих приближение шторма. Через несколько минут откинулась крышка люка, из-за чего шум и крики, доносившиеся с палубы, сделались еще громче, и наши уши были обласканы криком: «Все наверх, да поживее! Паруса убирать!» — и люк снова захлопнулся. Когда я выскочил на палубу, меня ожидали новые впечатления.

Маленький бриг шел круто к ветру и лежал, как мне тогда показалось, почти на борту. Сильная встречная волна била о штевень с грохотом парового молота и, влетая на палубу, окатывала нас с головы до ног. Марса-фалы были отданы, большие паруса полоскали, ударяясь о мачты и хлопая с громоподобным шумом; ветер свистел в такелаже; незакрепленные снасти хлестали по воздуху; непрестанно слышались громкие, непонятные для меня команды; матросы тянули снасти, до хрипоты в глотках выводя странные, замысловатые куплеты шанти [3].

В довершение всего я еще не успел «оморячиться», испытывал ужасающую тошноту и едва стоял на ногах, держась за какие-то предметы в кромешной темноте. Таково было мое состояние, когда мне приказали лезть наверх (впервые в жизни), чтобы брать рифы у брамселей.

Теперь уже и не представляю, как мне это удалось. Я держался за рей изо всех сил. Пользы от меня было немного. Хорошо помню, что на марса-pee меня несколько раз охватывали приступы тошноты и мой желудок судорожно опорожнялся в черноту ночи. Тем временем на мачтах все было приведено в порядок, и нам разрешили сойти вниз. Это не показалось мне большим благом, так как хаос и неописуемо тошнотворный запах перекатывавшейся в трюме воды делали кубрик ничем не лучше холодной и мокрой палубы. Я много читал о пережитом в море другими людьми, но теперь мне казалось, что их беды не идут ни в какое сравнение с моими страданиями. Ведь в добавление ко всем напастям я ни на минуту не мог забыть, что началась лишь первая ночь двухлетнего плавания.

На палубе было не легче. Помощник капитана непрестанно отдавал команды. Кажется, он говорил, что двигаться полезно. Я был согласен на все, лишь бы выбраться из ужасного кубрика. Когда к горлу подступала тошнота, я подходил к люку, высовывал наружу голову и получал мгновенное облегчение, как от лучшего рвотного средства.

Так продолжалось два дня.