Читаем Аллилуйя женщине-цветку онлайн бесплатно

— Вы были на Гаити? — спросил бы я, как попугай Кеша в одном нашем мультфильме. Но не спрошу, потому что наверняка не были. Так вот, уважаемые читательницы и читатели, вы открываете книгу необыкновенного гаитянина. Ныне здравствующий, он прожил богатейшую жизнь человека, повидавшего чуть ли не всю планету и… влюблявшегося в женщин всей планеты, особенно в пламенных гаитянок, которые отличаются простотой подхода к любви и захватывающей сложностью ее самой.

Рене Депестр окончил Сорбонну и много лет работал во Франции. Но страсть его — карибская, экваториальная, жаркая. Даже колдовская, восходящая к почитанию жизнелюбивых и неистовых (хотя притом и жестоких) гаитянских божков «вуду».

О любви он пишет откровенно, можно сказать обнаженно, обо всем и до конца, с деталями и ситуациями, какие разве что могли присниться нашему читателю. Но — удивительное дело! — чтение его рассказов нисколько не повергает в смущение. Такая загадка легко разгадывается: Депестр боготворит женщин, гаитянских и европейских, японских и славянских, африканских и скандинавских.

Он не болезненный фанатик плотских утех, изгибов тел. Нет. Наряду с благоговением перед любовью, такой, как она есть, сочной и смачной, его истории проникнуты еще и неподражаемым юмором, порою перерастающим в такую фантастику, которая могла бы прийти на ум, быть может, только Николаю Васильевичу Гоголю. Помните, у Гоголя убежал нос майора Ковалева и стал жить самостоятельно. У Депестра убежали… Ну, да ладно, сами прочитаете.

Трудно подобрать точные определения жанру, стилю, тону, в которых творит Рене Депестр. Есть что-то и от Франсуа Рабле с его «Гаргантюа и Пантагрюэлем», и от Джованни Бокаччо с его «Декамероном». Но, в общем, он не тот и не другой. Он первооткрыватель. Так не писал никто. Такого не прочитаешь ни у кого.

И очень современен этот писатель. Само дыхание времени — наше, а места описываемых событий, несмотря на географическую экзотику, — знакомые. Поэтому его книга затронет струны души каждого.

* * *

Автор составил сборник своих новелл таким образом, что читатель может проследить «любовную» биографию героя с ранней юности до зрелых лет. И хотя герой в каждом рассказе носит иное имя, совершенно очевидно, что это один человек, скорее всего — сам автор. Вот почему редакция сочла возможным выпустить эту книгу в серии «Панорама романов о любви».

Однажды вечером в пятницу тетушка Заза пришла к нам обедать. Ее очень огорчало, что на этой неделе никто из семьи не сможет поехать с ней на дачу. Но огорчение делало ее еще более очаровательной, и наш скромный обед превратился в поистине царское пиршество. Мы не верили своим глазам: бокалы блистали как хрустальные, тарелки походили на севрский фарфор, крахмальные салфетки покрылись серебром, скатерть, казалось, была вышита самой госпожой Обюссон. Вода из-под крана имела вкус шампанского, от хлеба шел аромат отличного сыра. Рыбный бульон источал запахи изысканной кухни. Даже свет в комнате исходил как будто не от лампы, а от зелено-золотистых глаз Зазы, хотя мой-то взгляд был прикован к ее великолепной груди.

— А почему бы Оливье не поехать со мной?

— Ты же знаешь, Заза, — возразила мать, — Оливье должен готовить уроки. Да и опасно на море. Он вбил себе в голову, что всегда должен заплывать дальше всех. А залив кишит акулами. Недалеко и до беды.

— Ты преувеличиваешь, Агнесса, — вмешался отец. — Оливье уже умеет вести себя как положено. В компании Зазы с ним не случится ничего серьезного.

— Ну, ладно, — смирилась мать. — Но если с ним все-таки что-нибудь произойдет, отвечать будете вы.

— Горный воздух ему полезен, — заключила тетушка. — Мальчик не отрывает носа от своих книг. Оливье, ты не будешь заплывать далеко, обещаешь, сокровище ты мое?

Я онемел от восторга и только молча кивнул головой.

— Тебе лучше ночевать у меня, — продолжала Изабелла, — и мы будем на лошадях до рассвета.

Ей едва исполнилось тринадцать лет, когда в Жакмеле стали говорить о ее красоте. Спустя три года приехали люди из Порто-Пренса пригласить ее быть королевой карнавала. Во время шествия мужчины и женщины столицы неистовствовали от восхищения. Каждая черточка, каждое телодвижение Изабеллы Рамоне являли спектакль и говорили людям: взгляните на меня, быть может, раз в сто лет вы видите человеческое существо, столь явно свидетельствующее, как оно ослепительно!

На пути следования колесницы Изабеллы возбуждение толпы приняло уж совсем мистические формы: молодой человек, обменявшись улыбками с королевой, мгновенно взобрался на верхушку кокосовой пальмы и издавал оттуда стоны раненого животного. Крестьянин, мужчина уже в возрасте, произнес, задыхаясь: «Я отдам тебе руку, если ты пошлешь мне воздушный поцелуй!» С высоты своего трона Изабелла тотчас отправила поцелуй незнакомцу. Тот, выполняя обещанное, вытащил из кармана тесак и что есть силы ударил по левому запястью. Подхватив отскочившую кисть, он бросил ее к ногам тетушки Изы, запятнав кровью ее королевское платье. Безумца поспешили увести, и праздник продолжался с еще большим энтузиазмом.

После карнавала сотни женихов просили руки девушки. Она вежливо отклонила все предложения и вернулась в Жакмель. При въезде в этот городок на юго-западе Гаити в ее честь воздвигли триумфальную арку. «Она вернулась в сиянии славы шахини из Тысячи и одной ночи», — писала местная газета. Через год она вышла замуж за сына кофейного торговца, но вскоре муж погиб в дорожной катастрофе.

Пошли слухи, что Даниель Локруа умер от таинственной болезни, которую подцепил в объятиях жены: с каждым разом, когда он нежил Изабеллу, его детородный орган сокращался подобно шагреневой коже. Когда, проснувшись однажды утром, он обнаружил, что сия принадлежность исчезла совсем и как бы в насмешку осталась половинка одного яичка, он пустил себе пулю в лоб. Врач положил конец этим бредням: он сам видел растерзанное тело и разбитый мотоцикл у дерева на дороге в Мейер.

Под окошками молодой вдовы появились новые вздыхатели. Изабелла твердо заявила нетерпеливым женихам, что не собирается снова выходить замуж. Она отказывалась от участия в праздниках в ее честь, от прогулок верхом, не читала присылаемых ей любовных стишков и записок, не слушала провинциальных сплетен и стала для города чем-то вроде древнего мифа. Она отлично вписывалась в пейзаж — старые деревья на Оружейной площади, или воды залива с торчащими из них проржавевшими останками «Альбано», или речка Госселина.

Так что, когда Изабелла Рамоне покинула Жакмель и уехала на несколько месяцев в Европу, опечалились только самые близкие, для остальных миф продолжал существовать, пусть в некотором отдалении. Вернувшись, она вновь повела отшельническую жизнь, но тут газета «Новеллист» поведала всем, что «всегда прелестная Изабелла Рамоне, незабываемая королева карнавала 1937 года, будучи приглашена сниматься в кино европейским постановщиком, отклонила его предложение. Она предпочла вернуться в родной город. Когда-нибудь провинциальная скука слишком сильно сожмет ее сердечко и она горько пожалеет о том, что повернулась спиной к славе. Это неизбежно, и мы совершенно убеждены в том, что Изабелла упустила уникальную возможность осветить свою маленькую страну лучами славы новой Греты Гарбо. Тем не менее мы питаем надежду, что ей еще не поздно пересмотреть свое чудовищное решение. Таково пожелание, которое, через посредство нашей газеты, высказывают тысячи ее обожателей ради ее будущего и ее красоты».

Тетушка Заза с презрением прочитала эту болтовню, безразличная и к лести, и к поношению. Она получила богатое наследство от покойного Локруа, построила первый кинотеатр в Жакмеле, и я смотрел там «Фанфана-Тюльпана», «Матиаса Зандорфа», истории с Шарло и множество других фильмов.

Тогда в Жакмеле рассказывали, что она вложила деньги в кинотеатр в память об одном знаменитом актере, который был ее любовником в Париже, но потом оставил ее ради какой-то скандинавской кинозвезды. Добавляли, что этому актеру повезло, потому что, если бы он слишком усердствовал в своей страсти, он тоже погиб бы на какой-нибудь автостраде европейской. Большая красота влечет большие несчастья. Шептались также, что деньги, потраченные на строительство кинотеатра, имеют колдовское происхождение. Их якобы выкопала в своем саду несколькими годами ранее мать Изабеллы, вдова генерала Цезаря Рамоне; она извлекла на свет Божий несколько кувшинчиков, наполненных луидорами, а также драгоценную посуду.

Часто выезжая на природу, тетушка Заза отдыхала от жакмельских пересудов. Она владела небольшой фермой у Заколдованной горы на плато, нависавшем над морем. Она проводила там почти все субботы и воскресенья и никогда не отправлялась туда одна — во избежание разговоров о любовниках, якобы вытащенных из той же ямки, что и средства для кинотеатра. Она брала с собой либо подружку, либо мать.

В нашей семье обожествление Изабеллы Рамоне объяснялось не только ее физическим обаянием. Она заслуживала всяческих похвал своей деликатностью, добротой, простотой, щедростью к бедным. Она всегда была готова оказать услугу, отличалась предупредительностью и никогда ничего не требовала взамен. Ее не видели в дурном настроении, капризной, тщеславной, жеманной или экстравагантной, а ведь такие свойства очень часто портят характер красавиц. Она ничего не требовала от людей, «была не священным животным, пожирающим приносимые жертвы», а скорее «кинжалом, нежно вонзившимся в сердце», как выразился однажды приятель моего отца.

Для меня, любимого ее племянника, тетушка Заза была неотделима от кино, дарившего очарование всем вечерам моего отрочества. Экран оделял меня красивыми, чарующими воображение картинками. Часто она сама являлась в маленький зал, садилась рядом, и ее присутствие как бы расширяло рамки фильма. Я долго верил в то, что пучок света, посылающий на полотно экрана увлекательные искорки и волнующие грезы, исходит от ее тела. Но лет с пятнадцати я начал восхищаться теми качествами Зазы, которыми она обладала в действительной жизни.

Сидя в темноте рядом с нею, я уже не столь внимательно воспринимал экранные сказки, и вся моя кровь приливала к тому «кино», которое тоже потрясало мое существо, но совсем, совсем иначе. Заза невинно проводила рукой по моим волосам, затылку, голым ногам, не ведая, что ее нежность охватывает меня истомой с головы до пят. Я улавливал присутствие женщины, как некоторые животные улавливают приближение бури или землетрясения.

Я спал на раскладушке в комнате, смежной с тетушкиной. «Надо лечь пораньше», — сказала она в тот вечер, целомудренно целуя меня в лоб. Я долго не мог заснуть. Во мне поднималось предчувствие, притом настолько мощное, что, казалось, вот-вот лопнут жилы.

Когда утром мы верхом выезжали из города, было еще совсем темно. Я был юным королем, который в сопровождении иноземной принцессы, его кузины, скачет по своему королевству, погруженному в счастливый сон. Около двух часов обе наши лошади летели галопом в одинаковом ритме. Заза отлично держалась в седле. Она смеялась, волосы разметались по ветру, спина прямая, как будто она и в самом деле собиралась взлететь. Я ревновал ее к коню, чистокровному черно-рыжему скакуну, который будто понимал, что несет на себе звезду города. Приехав в горы, мы препоручили лошадей Лодрену, крестьянину, который присматривал за фермой и вел там кое-какое хозяйство.

— Я не думал, что вы приедете так рано, — сказал он.

— Мы скакали во весь опор, — ответила тетушка, как бы извиняясь.

— Оливье стал хорошим наездником, — поощрительно заметил Лодрен.

— Но на море ему надо быть осторожнее, — возразила тетушка. И тотчас предложила: — А не отправиться ли нам туда сразу же?

Через несколько минут мы двинулись по козьей тропе, которая, попетляв по кукурузным и бататовым полям, выходила к скопищу заостренных скал и камней, играющих цветными изломами, как спящие ящерицы. Через две сотни метров тропа вывела нас на пляж, покрытый белейшим и гладчайшим песком. Спускаясь, Изабелла опиралась на мое плечо. На ней был лишь купальник, и я не осмеливался глядеть на нее. На пляже она обогнала меня, устремившись к воде. В голове моей рождались бредовые картины, они крутились и раздирались, как банановые листья в ураган. Мне казалось, что я родился в жизненном ритме женщины, бежавшей передо мной. Изгибы ее тела создавали воспламеняющую гармонию жилок, желез, тканей, нервов, мускулов — всей ее плоти с безупречно лиричными округлостями. Я бежал за ней. Когда моих ног коснулась первая волна, она уже плыла вдалеке. Я устремился к ней. Когда я был в метре от нее, она внезапно повернулась и явно в шутку вскрикнула: «Акула! Оливье, нас приметила акула!» Мы быстренько поплыли обратно. Волна вытолкнула нас на пляж. Мы растянулись на песке, едва переводя дух, смеясь, не в силах произнести ни слова.

— Вода прелестна, правда? — наконец сказала она.

— Отличная вода, — ответил я.

— Ты рад, что приехал?

— Очень рад, тетя Иза.

— С ума сойти, как быстро ты вырос. Ты теперь выше меня.

— Ну, не думаю.

— Да, да, дорогой, давай поспорим.

Мы вскочили измерить рост. Она все-таки оказалась чуть выше меня. Ей было тогда тридцать два года, а мне — ровно половина от этого.

— Как проскочило время, Оливье?

—?..

— Я вспоминаю день твоего рождения, будто это было в прошлый четверг. Ты вышел на свет ножками вперед и, как говорится, в сорочке. Не прошло и пяти минут твоей жизни, как ты засмеялся, загукал. Я первой тебя укачивала и первой заметила, что глаза у тебя такие же зеленые, как мои. Ты не переставал улыбаться и гукать, шевелить ножками и ручками, приветствуя мир, в который вступил. «Назовем его Оливье», — предложила я Агнессе.

— А почему Оливье?

— Потому что когда-то это имя было символом мудрости и славы.

— У меня нет ни того, ни другого.

— Ты вполне разумен для твоего возраста, а слава придет.

— А имя «Изабелла» что символизирует?