Читаем Восьмой поверенный онлайн бесплатно

Annotation

Молодой политик вынужден «залечь на дно» и отправиться на самый удаленный остров. Здесь нет политических партий, мобильных телефонов и Интернета, зато в каждом доме солнечные батареи и новейшая итальянская сантехника. Будущее героя зависит от того, сможет ли он организовать на острове политические выборы, но с этой миссией он здесь далеко не первый, а остров продолжает жить своей особой таинственной жизнью.

Ренато Баретич

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Ренато Баретич

ВОСЬМОЙ ПОВЕРЕННЫЙ

— Классная у тебя компашка, — были первые слова, которые услышал воскресший Синиша Месняк. Рядом с его койкой в небольшой, но роскошной по меркам переходного периода больничной палате сидела Желька из секретариата партии. Желька вообще-то была не только его коллегой, но довольно часто служила ему — как он это про себя называл — «коллектором избытка энергии». Она и сама периодически подозревала, что между ними нет ничего, кроме этого, отчего ей каждый раз становилось тошно. Все то время, пока она, не особенно подбирая слова, красочно описывала произошедшее, Синиша дергал себя за волоски в паху, надеясь проснуться, чтобы весь этот ужас превратился в обычный ночной кошмар, как тогда, когда ему приснилось, что таможенники задержали его при попытке провезти в фуре восемь тонн контрабандного плавленого сыра из Венгрии.

* * *

Синиша, и это было необычно для успешного политика, насколько мог, избегал журналистов, часто сравнивая их с лопатой гробовщика: ее немного приподнимают над землей лишь для того, чтобы получше замахнуться перед сбросом в двухметровую яму. Но с той же силой, с которой он отталкивался от журналистов, журналистов притягивало к нему.

За четыре дня до внеочередных выборов в городскую скупщину Загреба на первой полосе правоориентированного таблоида появился шокирующий коллаж: на центральном снимке полицейский извлекал находящегося в абсолютно бессознательном состоянии Синишу с водительского места служебного автомобиля, а на фотографиях поменьше двое других блюстителей порядка вытягивали из той же машины известного борца за легализацию легких наркотиков и неизвестную полуголую едва ли совершеннолетнюю блондинку, «относительно которой небезосновательно считается, что та является проституткой родом из Белоруссии». Эти двое, как и Синиша, выглядели совершенно не осознающими происходящее. «Камо грядеши, Загреб?!» — гласил заголовок вверху страницы, а ниже в короткой заметке сообщалось о том, как «наш ночной репортер, возвращаясь домой со скандального показа мод (стр. 16), заметил на парковке в Гайнице^[1]служебный автомобиль вроде бы авторитетного молодого политика в окружении крайне подозрительных лиц. Увидев, в каком состоянии находятся Синиша М. (33 года) и его спутники, он сразу же вызвал полицию и скорую помощь, не забыв при этом о журналистском профессионализме». Рядом с заметкой возвышалась черная колонка с заголовком «Он любит то же, что любит молодежь?!», где в качестве комментария главного редактора описывалась вся политическая карьера Синиши Месняка, «этой надежды и опоры правящей трехсторонней коалиции, дешевого иллюзиониста, который, будем надеяться, лишь на короткое время сумел завладеть умами молодых хорватских избирателей. Заигрывая с юношеским бунтарством и нетерпеливостью, он завлек их на сторону своей чахнущей партии и совсем уже зачахшей коалиции, после чего, упоенный властью, расслабился и показал, как видно, свое настоящее лицо — лицо наркомана и развратника. Если жители метрополии всех хорватов на воскресном голосовании и вправду выберут Месняка вместе с его партийно-коалиционной братией (полагая, что среди них лишь один Месняк отличается сомнительными склонностями, ну-ну!), то всем нам действительно останется лишь возопить: куда ты идешь, Загреб?!»

* * *

Щипай он себя, не щипай, но все это было правдой: вслед за утренней газетой Желька показала Синише свежий выпуск вечерней. На первых полосах обеих было напечатано заявление премьер-министра, сделанное им на внеочередной пресс-конференции: «Это трюк политических конкурентов!»

— Шеф сказал, чтобы ты выключил мобильник и все остальные телефоны, не давал никаких комментариев и никому не звонил, ему тоже. Don’t call us, we’ll call you — такая схема. Я забочусь о тебе, а двое наших верзил отгоняют журналистов, — закончив, Желька сложила газеты пополам и бросила их на пол.

На следующий день Синишу тайно перевели из интенсивной терапии в пульмонологию, а вечером оттуда переместили в неприметный «Гольф», на котором его доставили в Дубраву^[2] и поселили в каком-то неплохом одноэтажном доме, о наличии которого в фонде недвижимости партии он даже не подозревал. В воскресенье, в день выборов, его семь раз вырвало, последний — в полпервого ночи, когда по телевизору объявили, что партия собрала меньше голосов, чем предполагалось по самым пессимистичным предвыборным прогнозам.

В понедельник утром, пока не переодевшаяся со вчерашнего вечера Желька еще крепко спала на разложенном кресле, Синиша тихо собрался, намереваясь явиться в центральный офис партии, чтобы объясниться и предложить дальнейшие шаги на муниципальном и государственном уровнях. В соседнем дворе закукарекал петух, как и каждое утро отчаянно надрываясь, словно он это делал в последний раз. В тот момент, когда Синиша уже было взялся за ручку входной двери, неожиданный голос из кухни заставил его вздрогнуть:

— Мне кажется, у нас уже достаточно проблем. И у вас, и у меня.

Сухощавый высокий тип с глубокими морщинами на лице стоял, прислонившись к посудомоечной машине, и смотрел на него с некоторым сожалением, протягивая длинный конверт с логотипом партии.

— Это вам. От шефа.

«Сиди где сидишь и не рыпайся. Жди моих дальнейших указаний. Теперь верни эту бумажку Звонко», — говорилось в письме, написанном, без сомнения, почерком премьера. Как завороженный, Синиша отдал его сухощавому, ожидавшему с зажигалкой наготове. Тот неподвижно держал горящий лист в руках до тех пор, пока пламя не коснулось его пальцев. Обжегшись, он уронил клочок бумаги в раковину и смыл его мощной струей воды.

— Господин Месняк, если вам что-то понадобится, я к вашим услугам, — процедил Звонко, изображая любезность.

— Так, и кто я теперь? Заложник или какого хрена?! — закричал Синиша с вызовом.

— Нет. Но если вы этого хотите — я с радостью исполню ваше желание.

Синиша быстро понял, что кричать не стоит.

— Мне нужна тетрадь и три тонких фломастера. Красный, синий и черный.

— Все это уже в вашей тумбочке. Я еще положил зеленый.

— Спасибо, — буркнул Синиша и пошел обратно в комнату. Вдруг он остановился и обернулся со злорадной ухмылкой:

— Еще хочу чевапчичи от Рахмана из Подсуседа.

— Большие? Маленькие? — отреагировал Звонко, словно он всю жизнь только и делал, что жарил чевапчичи.

— Это самое… Большие, двойную порцию…

— Лук надо? Айвар?

Если бы тем утром кому-нибудь пришло в голову поискать самого опустошенного человека на свете, он бы нашел его где-то в Дубраве стоящим перед раскладным креслом, с которого в этот самый момент поднималась сонная молодая девушка в помятой одежде. Освободив кончик волос из уголка губ, она спросила:

— Ты в порядке?

* * *

Коридор, белая дверь и лавка вдоль стены. Белая дверь. В юношеские годы, когда Синиша увлекался театром и поэзией, даже сам писал стихи, белая дверь в конце коридора была одним из самых частых мотивов в его творчестве. Белая дверь, закрывающая от мира, белая дверь, за которой скрываются верные и ошибочные диагнозы, приговоры, интриги, допросы…

Новая записка от премьера пришла только в пятницу утром:

«Завтра, полдень, штаб-квартира. Отдай бумажку Звонко».

Перед этой белой дверью в этом самом коридоре он сидел сотни раз, но такой страх, такую чудовищную неуверенность в себе он ощущал впервые. Было ясно, что именно он, не желая того, стал виновником поражения партии на столичных выборах. Всю неделю Синиша не получал никакой внятной информации, кроме газетных и телевизионных новостей, в которых вряд ли сообщали правду. По крайней мере все те новости, что он когда-либо до этого читал или смотрел, содержали в себе изрядную долю вранья. Он не имел ни малейшего представления о том, что знает премьер, что он об этом думает и что собирается делать. Синиша ежеминутно вытирал потные ладони о подлокотники кресла.

Премьер принял его в своем кабинете на удивление радушно, что не сулило ничего хорошего. Он встал из-за стола, протянул Синише руку и заключил его в свои объятия.

— Ну ты как, едрить твою налево? Как эти скоты сумели тебе так поднасрать? Тебе поднасрать?

— Шеф, я… — все еще заключенный в объятиях премьера Синиша попытался перейти к заготовленным оправданиям.

— Забей, забей… Сядь, выпьешь что-нибудь? Выпьешь что-нибудь?

У премьера имелся странный речевой тик: почти после каждой фразы он повторял два-три последних слова из нее. Заняв пост председателя правительства, он нанял пресс-секретаря, молодого человека, которому Синиша намекнул, чтобы тот потихоньку, крайне деликатно обратил внимание шефа на этот нюанс, моментально ставший мишенью для всех сатириков в стране. Бедное дитя, совсем зеленый выпускник факультета PR в Лунде, через месяц был уволен и отправлен обратно к папаше в Швецию. В Швецию.

— Нет-нет, спасибо, я только хотел сказать, что… — Синиша вновь попытался поскорее перейти к сути.

— Да перестань, не надо… — остановил его утешительно премьер, заправляя в брюки футболку-поло, вероятно только что купленную для какой-нибудь уикенд-фотосессии.

— Я все знаю, мне все ясно. Мы работаем над твоей историей целую неделю и уже вычислили двоих или троих, замешанных в этой подставе. В этой подставе. Банда действует одновременно с нами, все это время: как будто едет по параллельным рельсам. Понимаешь, я в этой профессии, можно сказать, с пеленок, поэтому корю себя за то, что не предостерег тебя. Есть — только дома, пить — только дома, а на публике — лишь целомудренный глоток, даже если это вода из водопровода, который ты только что сам торжественно открыл! Сам открыл.

— Шеф, там была только минералка, в большом стакане…

— Знаю, с кучей льда и тремя дольками лимона. Чтобы ты не почувствовал странный вкус, пока не выпьешь хотя бы половину. Мы все расследовали и все выяснили, можешь мне ничего не рассказывать. Ничего не рассказывать. Кстати, официантку изображала та же девка, которую тебе потом закинули на заднее сиденье, полуголую и укуренную в хлам. Все было просчитано до мелочей, мы в последний момент успели помешать нашей банде депортировать ее в Белоруссию на следующий же день. На следующий день.

Синиша понял, что ему лучше помолчать. Все его собственные соображения и выводы полностью подтверждались словами премьера. Было видно, что специальные люди блестяще выполнили свою работу. Премьер отвернулся к окну и продолжил заталкивать футболку за пояс брюк, хотя в этом не было никакой необходимости.

— Слушай, я тебе прямо скажу. Прямо скажу, — произнес он спустя полминуты. — Если я и видел в ком-то преемника… Или, черт побери, дельного политика для новой Хорватии, какой мы хотим ее видеть… Вот смотри, ну что ты сразу хмуришься, я до сих пор все это вижу, и тебя там… Но сейчас тебя конкретно слили. Ты потерял бдительность. Потерял бдительность. Я виноват не меньше тебя. Если бы ты только знал, что мне пришлось сделать за эти семь дней, чтобы хоть немного все подчистить — да я горы свернул — если бы ты знал, ты бы плакал здесь сейчас, плакал.

— Шеф…

— Погоди, погоди. Погоди… Городские выборы мы просрали, это ты, наверное, знаешь, мне теперь придется бодаться с этим глухим пьяницей по поводу коалиции, по поводу коали…

— Шеф, если есть какой-нибудь способ, какой-нибудь способ…

— Заткнись, твою ж мать, помолчи немного! Ты что, поиздеваться надо мной пришел? Я знаю, что ты молчишь неделю и хочешь мне в пять минут все выложить, но прояви немного уважения, немного уважения! Я три дня придумывал эту речь, дай мне ее наконец договорить. Наконец договорить.

Синиша опустил голову и молча уставился на ножку рабочего стола премьера.

— Ты молодец, у тебя есть талант и будущее в политике, и я не хочу тебя потерять, — медленно продолжал премьер. — Я не хочу, чтобы ты через несколько лет оказался моим конкурентом, мне важно, чтобы ты был моим соратником. И союзником. Но нам придется убрать тебя на какое-то время. Какое-то время. Пока вся эта буча не уляжется, пока мы тебя не очистим и не отмоем от всего этого дерьма.

Синиша знал, что так будет. Он был готов услышать эти слова и повиноваться воле премьера. Прямая дорога уперлась в поворот, за которым его ждет… что? Место помощника архивариуса в Лексикографическом институте? Секретаря в Министерстве сельского хозяйства? Специалиста по… горизонтальной дорожной разметке?!

— Слышал когда-нибудь про Третич?

Поворот, которого ждал Синиша, все же оказался круче, чем он мог подумать.

— Третич? В смысле остров?

— Остров, остров.

— Не знаю… Ну, из кроссвордов только. Двенадцатое по горизонтали, шесть букв: «наш самый удаленный населенный остров». Все, больше ничего.

И пока премьер стоял, продолжая задумчиво глядеть в окно, Синиша вдруг почуял недоброе.

— В следующий понедельник ты отправляешься на юг. Послезавтра правительство назначит тебя своим поверенным, и я хочу, чтобы ты весь свой неоспоримый организаторский потенциал направил на создание органов местной администрации и самоуправления. И самоуправления.

— На острове?! Шеф, я никогда…

— Синиша, я правда не вижу другого выхода. Наш мандат действует еще два года, потом будут выборы, и пока не пройдут эти выборы, нам придется держать тебя в стороне. Чтобы все всё забыли, понимаешь? А потом, потом настанет твой час. Твой час. Либо же ты свободен, ты можешь выйти из партии, и тогда сам решай, чем заниматься. Но я тебе сказал, совершенно искренне, ты мне нужен, и я хочу, чтобы ты остался в нашей партии и в политике. В политике. Пойми, я не пытаюсь от тебя избавиться, наоборот. Но я вижу, что тебе нужно немного отдохнуть и поднабраться опыта. В данной ситуации Третич как будто создан для тебя. Создан для тебя.

— Шеф, извиняюсь, но вы что-то сказали про два года. Два года…

Не успел он договорить, как по всему телу у него пробежали мурашки. Но вместо того, чтобы снова упрекнуть Синишу в передразнивании, премьер посмотрел на него, как любящий отец смотрит на сына.

— Правильно. И?..

— Я имею в виду, когда я закончу на юге, на этом Третиче, это займет месяц-два, самое большее — три, что тогда? Чем я буду заниматься оставшееся время?