Читаем В точке неприкасания (СИ) онлайн бесплатно
Все в этом мире поддается сравнению. Вот моя жизнь - это источник. Лет в двадцать она била ключом, бурлила, выплескиваясь из берегов. На седьмом десятке вода иссякла, остались склизкие комья болотной жижы, сухие обвалившиеся берега...
Лет пять назад все еще не казалось столь мрачным, и даже солнце иногда улыбалось, несмотря на морщины, редеющие волосы, пигментную россыпь на руках. Но капля за каплей время забирало свое. Один за другим уходили друзья, соседи, одноклассники... А потом не стало и Дениса...
Вот так вот, попал на косу, оставив с полсотни лет воспоминаний, полшкафа одежды, которую уже никто не оденет, и целую полку Лондона и Желязны. А еще меня - с одинокими вечерами, опустевшим креслом и привычкой готовить "на двоих".
Еще недавно мы обсуждали, что, оказывается, это не так уж и страшно - стареть вместе. А смерть казалась лампочкой - раз, перегорела, и наступила темнота. Но в реальности мы почему-то оказались в разных комнатах. Первое время я отчаянно хотел туда, к нему, в темноту, лишь бы рядом. Потом вдруг понял - мне не так уж и много осталось, и как-то отчаянно захотелось жить.
Жить... Просто жить, без всяких вывертов, безумных поступков и прыжков с парашюта. Читать книги, ходить в магазин, ездить на поросшую бурьяном дачу, где такие же как я, голодные на общение старики, с удовольствием перекинутся с тобой парой словечек, а то и сообразим на троих по соточке под вечерок. А ночью разбредемся по своим лачужкам кутаться в одеяло и сопеть, покашливая, до утра.
В предрассветные часы бывало особенно зябко. Одеяло казалось тонким, как простыня. Не хватало чужого человеческого тепла где-то рядом. Я скучал, растворившись в своем одиночестве. За друзьями, которых никогда уже не увижу, за самим собой, каким когда-то был - молодым, беззаботным, полным каких-то ожиданий. И не понимал, как жизнь в одно лишь мгновение вдруг оказалась такой пустой...
***
В наш дачный домик мама вечно тянула всякий хлам, начиная с детских ползунков, заканчивая цветочными вырезками из всяких журналов, конфетных коробок, календарей. Руки не доходили выбросить весь этот кладезь "несметных", да и лень было копаться в старье. Может, так бы и осталось, до следующих хозяев, но однажды ко мне заглянул сосед с нижней улицы и положил глаз на комод с зеркалом, трещавший от всякого барахла. Комод мне был совершенно не нужен, и я с удовольствием уступил его за сущую безделицу. Но пришлось вынимать барахло, разжигать костер... Там-то я и нашел сложенные в пакетик страницы из армейского фотоальбома. Выцветшие черно-белые фотографии, желтый, терпко пахнущий, жутко старый блокнот и потрепанные почтовые конверты.
Зачем мама хранила все эти мемуары юности, ума не приложу. Я швырнул пакет в кучу для костра, как вдруг меня осенило. Это ведь не мама. Это я сам - сначала порвал, потом собрал и спрятал. Что я в тот момент себе думал, уже не вспомню. Столько лет прошло...
Может, и не стоило ворошить прошлое. Но любопытство пересилило. Я достал пакет из кучи и положил на стол.
Костер уже испускал последние серые клубочки. Комод переехал к новому владельцу, и в комнатушке стало намного светлее. Я же включил настольную лампу, привлекая стайки липучей мошкары, и разложил по кучкам странички из фотоальбома.
Большинство лиц я уже и не помнил. Обычный молодняк шестидесятых - худой, лысый, с чересчур серьезными глазами. Ни с кем из них я после службы не пересекался и связи не держал, разве что...
Был один паренек. Савва или Савелий. Много воды с тех пор утекло, и мне уже стало казаться, будто эти воспоминания не из реальной жизни, а из давно позабытого черно-белого кино, которое смотрел когда-то. А ведь Савва действительно существовал, и сейчас ухмылялся мне с помятой фотографии.
Было в нем что-то особенное. Может, все дело в хитроватом прищуре серых глаз, казавшихся бездонными. Может, в тех нелепых байках, которыми он потчевал нас по ночам. Может, в том, что Савва знал ответы на все вопросы, которые мы себе задавали. И все обожали его - слепо, как новорожденные кутята мамку.
Какими же юными мы тогда были! Какими глупыми...
В нашем отряде было пять человек, которых Савва выделял особо. Не гнал, не отвешивал затрещин, всюду таскал за собой, будто свиту. Я был одним из "любимчиков". Глядя на наши молодые лица, я вспоминал, что мы вроде были одного роста и примерного сложения. Оба светловолосые. Другие ребята отличались - кто больно высок, кто тщедушен или круглолиц. Потому чувствовал себя почти на равных - ну, совсем почти. За Саввой всегда было первое и последнее слово.
Как-то ночью мы пошли в самоволку на реку. Нас пятеро, включая Савву, один остался "на стреме". Ночь выдалась холодной, темной, неласковой. Вспомнилось, как зубы стучали в ознобе, а ноги хватало судорогой. Никому купание не понравилось, но Савва упрямился и снова гнал всех в воду.
Стукнула ему в башку дурацкая блажь нас топить. И так чтоб до последнего вздоха. Смотрел, кто сколько под водой выдержит. Ребята ругались - Савва смеялся. Мне почему-то больше всех досталось. Савва прыгнул мне на плечи, прижал шею ко дну. Я держался, пока перед глазами не поплыли белые пятна. Я замахал руками, ногами, но Савва, оказавшись сильнее, не выпускал меня из плена.
Не знаю, о чем он думал. Тогда меня едва откачали. А перед глазами до сих пор пелена.
Полвека прошло... Сейчас я бы сразу сообразил, что от таких как Савва бежать надо подальше. А тогда забылось, простилось, спустилось желторотыми лоботрясами, как на духу.
Отслужив положенное, мы, как тогда казалось, вернулись в русло обычной жизни братьями на века, но растеклись ручейками, каждый по своему желобку, и больше не виделись.
Но я, наивный дурень, писал Савве письма целых пять лет. И Савва отвечал. Сначала охотно. Потом через раз. А напоследок прислал короткую и совершенно глупую записку:
"Давай встретимся через пятьдесят лет на тот самом месте, у реки. И больше не пиши мне".
Надо сказать, что тогда эта записка оказалась больней, чем ведро кипятку на голую спину. Со злости я порвал и армейский альбом, и письма. Но отчего-то не выбросил. И сейчас перебираю пожухлые бумажки, словно бесценный скарб. А ведь есть у нас что-то общее: мы многое в этой жизни пережили, перемололи. А что если...
В голову нечаянно проникла совсем уж бредовая мысль. А что если махнуть в Белоруссию, на ту самую реку, на то самое место. Что Савва придет, я даже и не думал. Скорее всего, он давно уже умер. А если жив, то позабыл об этой шутке полувековой давности, да и обо мне в частности.
И все ж интересно было...
Так все удачно совпало. Ведь ровно пятьдесят лет набежало с даты, указанной в записке. Ну, почти пятьдесят. Еще недели три на сборы-раздумья. Авось, на тот момент успею натешиться этой мыслью, да займусь малиной, клубникой, огурцами. Но, видать, совсем скучно стало, поэтому три недели спустя я уже трясся в вагоне поезда, а за окном махали зелеными сердечками стройные веточки белорусских берез.
Признаться, спустя столько лет, я ожидал увидеть, что на месте воинской части уже вырос город или, на худой конец, деревня. Однако позади станции куда ни кинь взгляд - повсюду широкое поле. Где-то вдалеке виднелись полоски деревянной ограды, за которыми сновали туда-сюда темные силуэты. Должно быть, лошади. Оно-то и верно - тут им раздолье: и разнотравье, и водопой.
Я отыскал узенькую тропинку, бежавшую через поле, и отправился к реке.
***
За пятьдесят лет берег изменился. Видно, речка отступила, подарив берегу высокие валуны, с которых мы когда-то прыгали в воду. Кто-то соорудил причал для лодок. На другом берегу я заметил несколько сооружений, такой же причал и привязанные к стойкам моторные лодки. Да, река перестала быть укромным местечком для праздно шатающейся молодёжи. А жаль...
Иногда мне казалось, что в этом мире совершенно не осталось мест, где можно было бы уединиться, закрыться, потеряться - даже на богом позабытой реке.
Я подобрал с земли несколько плоских галек и запустил "блинчики". Камни потонули сразу, но я лишь улыбнулся. Ну и чёрт с ними, я уже лет двадцать не ступал на берег самой захудалой лужи. И скупнуться было бы в самый раз.
Я стащил одежду и сложил на берегу, боязно озираясь по сторонам. В карманах были деньги, карточки, телефон, и паспорт. Случись пропажа - в Белоруссии я совершенно никого не знал. Пришлось бы жить на берегу реки до осени - а после помереть от холода. Никто бы и не кинулся, разве что дальние родственнички слетелись к дележу имущества, а уж им-то, если б моя воля, оставил бы огромный шиш. Особенно племяшке моей, Денисовой дочке, которая явилась после похорон лишь для того, чтобы оформить папашкину половину квартиры. Да только двумя годами ранее я приватизировал все жильё на себя, и пришлось той уехать не солоно хлебавши. А чего она ждала? Что можно забыть об отце на целых пятнадцать лет? И вправду, нет ничего хуже, чем неблагодарный ребёнок.
Я опять загрустил, и почему-то перехотелось лезть в воду. Я прошёлся по берегу, слегка намочив ступни, и, заскучав, сел, прислонившись спиной, к гладкому валуну. Солнце припекало, и я разомлел. Должно быть, задремал, потому что когда очнулся, начинало вечереть. Вещи, слава богу, лежали на месте. Я уж начал было подниматься, расправляя затекшие ноги, как вдруг заметил, что не один.
Рядом сидел паренек, лет двадцати с хвостиком. Волосы светлые, до плеч. В ушах модные нынче дырки, не сильно большие, но все ж вызывающие ярое желание продеть веревку и подвесить за уши к потолку. Глаза серые и до боли знакомые.
- Вы, наверное, Владимир? - спросил паренек.
- Ну, допустим. А ты кто таков?
- Алик. Я внук Саввы Сергеева. Помните Савву?
- Помню... Чего ж не помнить. А что Савва?
- Умер весной, - ответил Алик, - а я и не ожидал, если честно, что вы приедете. Так, случайно, в этих краях оказался. Думаю, на всякий случай, загляну.
- Умер, значит, - вздохнул я и расстроился. Еще один пассажир моего поезда отбыл на станцию. Да и моя не за горами...
- Да. Незадолго до смерти он рассказал мне о том, что когда-то давно назначил встречу на этой реке. Глупо, если честно.
- Глупо, - согласился я, разглядывая паренька исподлобья. Алик казался невозмутимым и каким-то отстранённым. Небось считал секунды, когда отделается от старикана, прыгнет в свою тачку и вперед к собственной компании, - И кроме меня никто не пришёл...
- А больше и некому, - пожал плечами Алик.
- Как? Мы ведь вшестером, как вы это теперь зовете, куролесили?
- Тусовали, - поправил Алик, улыбаясь такими знакомыми ямочками на худых щеках, - дед только вас ждал. Других в списке не было.
- Отчего? - удивился я и одновременно обрадовался. Видать, было что-то во мне особое, что Савва всегда подмечал. Непонятно только, отчего он все эти годы не хотел общаться. Но с кого уж теперь спрос взять?
- Не знаю, - продолжил Алик, - о вас он рассказывал. О других - ни слова.
- А с чего такая честь - не говорил?
- Да, - замялся паренек, сунул руки в карманы и стал переминаться с ноги на ногу. Темнит что-то.
- Не слишком хорошая история.
- Как он чуть не утопил меня? Ну-ну..
- Владимир, - начал было Алик, но спохватился, - прошу прощения, не знаю отчества.
- Петрович.
- Вы все не так поняли. Хотя, может, и так. Я думаю, может, вам оно и не надо...
- Да заканчивай уже, раз начал, - оборвал я его излияния, - я в жизни много чего видел, меня уже не удивишь.
- Ну, хорошо.
Алик уселся на землю, подобрав колени, и начал свой рассказ. Я слушал, почти не перебивая.
- Дед слегка сумасшедшим был. Особенно по молодости. Сейчас это называется шизофрения. А тогда деду казалось, что так и должно быть. Что он особенный. Не знаю, уж чего в голову взбрело, но дед верил, что бессмертен.
- Ишь чего? - вот такого я уж точно не ожидал. Савва, конечно, был с придурью, но не казался малохольным. Правда, знал я его самую малость - года два. Как тут поймешь?
А паренек, между тем, продолжал.
История и вправду была занятной.
Савва, то бишь дед его, считал себя выходцем из древнего рода людей, которые появились еще за миллионы лет до наших предков. Род этот был невелик - несколько десятков человек, которые не болели, не умирали, не размножались, а просто существовали миллионы лет. Когда на планете образовался еще один вид - смертных, древние просто ушли - разбрелись, кто в горы, кто в море, чтобы не вмешиваться. Но все равно вмешивались и ссорились друг с другом по этому поводу.
А потом им все надоело. И бесконечная жизнь, и смертные люди, которые привычному бессмертным спокойствию предпочитали драки и суету. Один за другим древние стали погружаться в долгий глубокий сон.
Снадобье для сна приготовили сами. У него было только одно побочное действие, которое древние сочли за благо. Проснувшись, они практически ничего не помнили, и все постигали заново. Это имело смысл...
Со временем древние почти полностью позабыли друг друга. И записи, которые предусмотрительно оставляли для себя, казались не более, чем сказками.
Год за годом, век за веком, древние проживали по несколько жизней, потом снова засыпали. А потом...
- Больше дед ничего не смог придумать, - грустно улыбнулся Алик, - наверное, потом вообразил себя одним из бессмертных, и ему стало грустно. Потому что друзья и любимые стареют, уходят из жизни, а бессмертный обречен на одиночество. И тогда ему в голову пришло найти кого-то из своих. Держаться вместе, а когда возникнет желание "обнулиться", то сделать это сообща. И опять проснуться уже не одному.
- И как успехи? - я не смог удержаться от сарказма.
- Он считал, что вы чем-то похожи. Но не мог спросить прямо - ведь вы, по его соображениям, могли и не помнить. Поэтому он пытался вас топить до того момента, пока не начнете дышать под водой.
- Я и не начал.
- Вы могли испугаться. Но дед верил, что, даже захлебнувшись, вы снова вернетесь. Хотя до конца идти не стал. Подумал, что если неправ, то дело уже не исправишь.
- И слава богу, - я искренне возмутился. Выходит, Савва действительно хотел меня утопить. Из-за какой-то бредовой идеи!
- И дед тебе всерьез это рассказывал?!
- Ну не придумал же я! Делать мне нечего.
- Да кто вас поймет? Может, это семейное!
Алик деликатно промолчал, только взгляд его сделался грустный. Видно, что любил деда. А почему б не любить - мужик был занятный, вожак, сказочник.
- А себя он часом не пытался проверить? Ну, там, с крыши прыгнуть? Как он вообще умер-то?
- Дед верил, что проснулся лет двести назад. Зачем себя калечить напрасно? А умер он обычно - как умирают люди.
- Эвон, какая логика, - я задумчиво почесал макушку, - а персоной важной он себя не воображал? Как говорится, исторического масштаба?
- Наполеоном что ли? - губы Алика скривились в ехидной улыбке, - далась вам эта банальщина! Думаете, для бессмертных есть какой-то понт хвататься за власть, грести все под себя? Нет в этом совершенно никакого смысла.
