Читаем Слёзы Эрии (СИ) онлайн бесплатно

На памяти людей корабли еще никогда не удалялись от берегов Дархэльма так далеко.

Покуда хватало глаз вокруг тёмнобрюхой каравеллы простирались лишь бескрайние лазурные воды уснувшего моря. Безмятежная морская гладь, кое-где подернутая лёгкими пенными барашками, отражала белоснежные перья облаков, медленно тающих в лучах восходящего солнца. Тихие всплески волн окутывали судно, переплетались с шелестом ветра, запутавшегося в парусине, и звучали в умиротворяющей песне.

В первые дни своего плавания «Ксантия» гудела от возбужденного веселья и суматохи: спокойные воды некогда безумного моря удивляли, радовали и приводили в восторг. Но чем дальше каравелла уходила от родной земли, тем тише звучали на ее борту голоса, пока и вовсе не сошли до редких шепотков, доносящихся лишь из дальних кают. Еще никогда бравые моряки, пережившие не одно сражение с Беспокойным морем, не теряли Дархэльм из виду так надолго.

Тревога нарастала с каждым новым рассветом, гнула спины мужчин в ожидании опасности и прокладывала глубокие хмурые морщинки на раскрасневшихся от солнца лбах. Страх перед ленивым, казалось, обманчиво безмятежным шелестом волн пустил глубокие корни, опутавшие судно от носа до кормы удушающей сетью. Сердца моряков едва бились в ожидании рокового часа, когда смертоносные воды очнутся ото сна, вскипят, вздыбятся исполинскими черными волнами и сомкнутся тисками над каравеллой, перемалывая шустрое судно в мелкие щепки.

Отрывистая команда капитана прорезала напряженную тишину, прокатилась по палубе с громогласным треском, будто оброненное пушечное ядро и заставила матросов вздрогнуть.

Неподвижным остался лишь Сказочник, задумчиво застывший у фальшборта. Ранние солнечные лучи путались в его русых волосах, искрились на позолоте обода, венчавшего лоб, и отражались в золотых глазах — на этом судне не было нужды прятать их цвет за стремительно угасающей магией Слёз.

В Дархэльме златоглазых лиирит не любили. Не за зло, которого они никогда не причиняли, а за тайны, которые они соткали вокруг своего рода и кутались в них будто в доспехи. Обычных людей это страшило, и свое невежество они стремились скрыть за выдумкой — самой мрачной и устрашающей на которую только была способна человеческая фантазия.

Но на каравелле никому не было дела до лиирит. Никто не шептался за спиной, не смотрел с подозрением и не прикрывал карманы руками в присутствии Сказочника.

Моряки с «Ксантии» слагали о лиирит иные истории — захватывающие, удивительно пылкие, до абсурдности героические и самые отважные, на которые в своей молодости вдохновил их капитан, сейчас вновь вставший у штурвала.

Он никогда не скрывал своих глаз. Молва о нем тихими опасливыми шепотками пронизывала весь Дархэльм, проникала в теплые дома сквозь щели в окнах и оседала у желтоватого света свечей при котором люди слагали и повторяли невообразимые истории о первом и единственном лиирит, вошедшем в императорское окружение. Теперь же толки о нем зазвучат громче. Люди будут обсуждать и гадать, что заставило графа бросить все свои богатства, заколотить окна замка у подножия Пика и спустя многие годы и болезненные потери вновь вывести «Ксантию» в море.

Сказочник намеревался узнать его историю первым.

Он потянулся, захрустев костяшками в ноющем от возраста позвоночнике, мысленно вытянул руки, коих уже давно не было, и протезы, парящие возле плеч, страдальчески заскрипели — морской воздух не шел им на пользу.

У входа в капитанскую каюту он приметил девушку: она сидела на закрепленных сетью ящиках и увлеченно чертила в блокноте, кутаясь в синий плащ. Сказочник с удивлением признал в нем ведьмовской шелк, но ему еще не доводилось видеть, чтобы эрчин так сильно истрепался. Обломок карандаша медленно скользил по рыхлой желтоватой бумаге, и девушка не отвела от него сосредоточенного взгляда, даже когда тень Сказочника заслонила солнце.

— Я помню тебя, — нерешительно заговорил он. — Однажды ты попросила рассказать историю о волках на земле, где я не мог о них говорить. Ты все еще хочешь её услышать?

Бледная рука замерла, не доведя извилистую линию до завершения, едва заметно вздрогнула от напряжения, и мягкий стержень карандаша беззвучно треснул, оставив темное пятно на листе и осыпав его серой крошкой.

— Я уже достаточно наслушалась историй, — голос девушки звучал слабо, будто каждое слово давалось ей с большим трудом.

Она смахнула грифельные обломки с листа и потерла пятно пальцем, размазывая его еще сильнее — рисунок был уже ни на что негоден. Сказочник не хотел досаждать и уже собирался уйти, как девушка вновь заговорила:

— Я больше не хочу слушать чужие истории, но могу рассказать свою.

Губы Сказочника растянулись в доброжелательной улыбке.

— И о чем же она будет?

— О сказках, рассказанных ведьмой. О мёртвом городе, выгоревшем на картах, и о его бессмертном страже. О проклятых, запертых в звериных шкурах и тех, кто скрывался на дальних берегах. О живых безмолвных Болотах. О Тенях, голодных до чужих болезненных воспоминаний. О легендах, которые оставили ушедшие боги в памяти ведьм. О волках. Совсем немного о драконах. И… — девушка подняла взгляд, и от ее печальных зелёных глаз с вкраплением золота лиирит по спине Сказочника пробежал холодок. — И о том, как уснуло море.

213 год со дня Разлома

5 день третьего звена

Ночь за ночью я проваливалась в лабиринт, которому не было конца. Вокруг клубилась Тьма. Ее склизкие щупальца копошились у ног, слепые глаза пытались отыскать нечто неуловимое, и изредка стальные когти скрежетали о холодную гладь зеркал, поджидающих за очередным поворотом коридора. Они всегда были разными: ютились в невзрачных деревянных рамах, изъеденных жуками, впечатляли изяществом, блеском золота и драгоценных камней, или же были расколоты, и сквозь трещины проникал пробирающий до костей колючий сквозняк. Как и сами зеркала, образы, отражающиеся на серебряной поверхности, никогда не повторялись. В одну ночь могла появиться дряхлая старуха, бредущая по улице, в другую — работяга, коротающий вечер в шумном кабаке, или маленькая девочка, играющая с куклой на заднем дворе покосившейся хижины.

Я чувствовала, что должна быть одним из этих зеркал — стоять неподвижно и покорно ожидать, когда острые когти коснутся стекла, мягко погрузятся в него, словно в воду, выворачивая все мое нутро. Но по какой-то причине я все еще оставалась собой, блуждала во тьме и противилась леденящему душу зову. В тихом, едва различимом шепоте, я не слышала своего имени, лишь чувствовала, как нечто тянет меня во Тьму, пока все внутри вопило «Беги!». И я бежала. Сталкивалась с зеркалами, с сотнями зеркал, колотила руками о холодные стекла до тех пор, пока одно из них не давало трещину, и я просыпалась в громком крике.

После пробуждения я еще долго не могла прийти в себя: тело сотрясал озноб, сердце не унимало своего стремительного бега, а на задворках сознания всё еще ощущалось прикосновение морозных когтей, вырвавшееся из ночного кошмара. Лишь шелест дремлющего в ночи сада дарил мне успокоение.

Я вышла на порог — теплый ветерок ободряюще коснулся плеч — и села на верхнюю ступеньку. Бирюзовый кристалл в моей ладони излучал слабое сияние, разгоняя тьму.

Впереди скрипнула калитка. Я накрыла Слезу Эрии рукой, пряча свет камня. Осколок протестующе мигнул, но подчинившись моей воле, погас. Вокруг сгустилась ночь. Лишь за высокими стенами, окружающими дом, вдоль всей улицы тускло светили кристаллические фонари. Словно солдаты, они выстроились по обочине дороги и отбрасывали на каменную мостовую тусклый желтоватый свет, совершенно не сочетающийся с бирюзой кристаллов, скрытых под толщей стекол.

Я узнала твердую уверенную походку Шейна прежде, чем он остановился передо мной. Высокий, с копной всклокоченных каштановых волос, прядь которых спадала на лоб. Рубашка была расстёгнута у горла — Шейн часто оттягивал ворот и теребил пуговицу, словно они душили его. На сгибе локтя висел черный плащ, легкий, но такой неуместный в это теплое время года.

Когда я раскрыла ладонь, Слеза Эрии в моей руке приветливо вспыхнула, выхватив из темноты лицо Шейна. Под его светло-карими глазами пролегли темные круги. Неровные тени упали на кожу, от чего шрамы на лице казались еще глубже: один тянулся от нижнего левого века к скуле, а второй, по правой стороне лица, от носа до уголка губ.

Шейн опустился на ступеньку рядом, небрежно накинув плащ на мои плечи. В свете кристалла блеснул темно-бирюзовый камень в груди ворона, распростершего крылья на подложке из синего велюра. Герб Эллора крепился на груди с левой стороны плаща. Я задумчиво провела пальцами по вышивке.

Уже не первую ночь Шейн заставал меня сидящей на пороге — бледную, как призрак, сливающуюся с белоснежной ночной сорочкой. Он молча садился на ступеньку и оставался рядом до тех пор, пока тревоги после ночных кошмаров не оставляли меня, и я не возвращалась в комнату. Я была благодарна за эту поддержку и за то, что с наступлением утра Шейн никогда не вспоминал о моей слабости.

— Снова лабиринт? — поинтересовался он тихо, словно боялся потревожить окутавшую нас тишину.

— Мне кажется, что однажды я не найду из него выход, — ответила я, крепче сжав Слезу Эрии, от чего та неровно замигала, не понимая погаснуть окончательно или озарить ярче.

— Ты же знаешь, что я могу помочь, — в очередной раз напомнил Шейн после минутного молчания.

— Мне не нужна такая помощь, — ответ прозвучал слишком резко, от чего сердце болезненно и виновато сжалось.

Шейн перехватил мое запястье, когда я вскочила на ноги. Метнув взгляд на руку, не прикрытую повязкой, я крепко сжала кулак, скрывая шрамы.

— Я сделал это, потому что должен был убедиться, что тебе можно доверять. Не влезь я в твою голову, ты бы не задержалась в этом доме ни на минуту.

Глубоко втянув воздух, я старалась выдержать его тяжелый взгляд и не отвернуться. Меня пугал напряжённый, рассерженный вид Шейна, но еще больше я боялась становиться причиной его гнева.

Мне отчаянно хотелось сорваться с места и скрыться в доме. Но вместо этого я настороженно замерла и хранила молчание. Наверно, Шейн заметил страх в моих глазах, потому что выпустил запястье и перевел взгляд на землю у себя под ногами.

— Тем более я уже расплатился за это разбитой головой, — он слабо усмехнулся.

Я привыкла к его шрамам, но один из них чаще всего приковывал мой взгляд: маленькая белая полоска над левой бровью, едва заметная при свете кристалла. Меня кольнул стыд при воспоминании о той ночи, когда я впервые оказалась в особняке Омьенов — напуганная, связанная, сжавшаяся в комочек под тяжелыми взглядами сурового хозяина дома и его сына. Я была словно дикий зверек, и как только руки оказались свободны от веревок, сделала то, что, по моему мнению, могло даровать свободу — схватила ближайшую статуэтку и ударила парня, чье прикосновение вызывало боль в голове.

Но чем ближе я узнавала обитателей дома, тем хуже чувствовала себя, вспоминая о тех словах, что высказала им в первые дни, и о тех поступках, что совершила.

— Прости, — извинение далось с трудом, хоть и шло от самого сердца, слово казалось горьким и чужеродным.

— Иди спать, Алесса, — Шейн слегка качнул головой в сторону двери. — Надеюсь, ты найдешь выход из своих кошмаров.

Плащ я повесила на крючок у входной двери и, стараясь ступать бесшумно, поднялась на второй этаж. Но даже в такую позднюю ночь, когда время переступило за полночь, дом не спал.

Дверь в кабинет Велизара Омьена была приоткрыта. Проходя мимо, я увидела лысую макушку мужчины, склонившегося над бумагами. Дрожащее в канделябре пламя вдыхало жизнь в тени, обитающие в комнате: они метались вокруг мужчины, принимая самые разнообразные, порой жуткие формы. Это выглядело одновременно завораживающе и пугающе.

Меня не раз удивляло, что человек, посвятивший свою жизнь чарованию Слез Эрии, предпочитал работать при свете свечей, а не кристаллов.

Я тихо скользнула мимо кабинета и нырнула в свою комнату. Свет кристалла в моей руке выхватил из темноты уютное убранство спальни: пузатый комод на тонких резных ножках, широкую кровать и высокое зеркало, накрытое одеялом — страх перед зеркалами я принесла с собой из родного мира задолго до того, как они стали частью ночных кошмаров.

Я положила кристалл на прикроватный столик рядом с фарфоровой чашкой, полной янтарной жидкости. Каждый вечер Элья оставляла её у моей кровати на тот случай, если кошмары станут невыносимы. Первые дни в Гехейне снадобье спасало меня от душевной боли и бессонных ночей. Но как только наступало утро, я чувствовала себя так, словно пробуждалась после мимолетной смерти, теряя часть чего-то важного.

— Ей не помогут ни мои настойки, ни руки Шейна, ранена ее душа, а не плоть, — вспомнила я возмущенное замечание Эльи, когда она в очередной раз готовила для меня отвар. — Девочке нужен целитель, а не я, — настаивала женщина.

— Я не могу показать её ни одному из них, пока она так ярко источает ауру своего мира, — отрезал тогда Велизар Омьен, и больше служанка не поднимала эту тему.

Практически с первого же дня Велизар Омьен дал понять, что мне стоит держаться от людей подальше.

— Ты незаконный Странник, — сообщил мне мужчина, когда я обрела способность спокойно слушать. — Ты человек, чье присутствие в Гехейне нарушает его границы и законы. На тебе лежит печать собственного дома, которую не стереть ни за дни, ни за месяцы. Ты сияешь иначе, чем жители этого мира. Попадись ты на глаза хоть одному более-менее опытному магу, узнай он, что у тебя нет разрешения… Коллегия спит и видит, как съесть меня живьем. А тут, спасибо моей дочери, у них появился такой чудесный повод! Коллегии будет плевать на то случайный ты Странник или нет, они вывернут твой разум наизнанку, пытаясь найти в твоем появлении мой тайный замысел. Поэтому, Алесса, чтобы сохранить обе наши жизни, тебе стоит сидеть тихо и ждать.

После этого короткого, но содержательного разговора мой мир в мгновение ока сузился до нескольких комнат особняка и небольшого сада позади него.

Я скрылась от Гехейна и ждала того, кто был способен вернуть меня домой — Хранителя Дверей, Артура Моорэт.

Остаток ночи я провела беспокойно ворочаясь на кровати, подскакивая, как только сон становился глубже, и сквозь черную пелену дремы пробивались пугающие картинки.

На рассвете я вынырнула из очередного кошмара, словно из затянутых тиной вод, готовых в любой момент утащить обратно во тьму. Ночные страхи развеялись, стоило солнечному зайчику скользнуть по моей щеке — это был мой страж, один из сотни ярких огоньков, метавшихся по дощатому полу и темно-голубым обоям. На утро после третьей ночи, проведенной в особняке, Шеонна принесла в мою комнату деревянную игрушку — четырехкрылую птицу с длинной вытянутой шеей, обклеенную сотней зеркальных осколков — и подвесила её у окна.