Читаем На острове Колибрия онлайн бесплатно

Мальчишеское лицо Билли просияло. – Замечательно! – воскликнул он.

– Гм! – отозвался его старший собеседник и пригладил рукой свои необычайно черные волосы, скромно зачесанные на пробор.

– Я и поеду с вами, – сказал Билли.

– Никто тебя не просит.

– Вы подумали об этом.

– Ничего подобного. Я и сам не поеду.

– Не по… – Билли не верил своим ушам. – Да не смешите меня: президент, это – президент!

– Да, он стал им теперь благодаря мне, хотя я и не вижу благодарности. Но я знал его еще тогда, когда он не был даже сенатором. И он должен был бы знать меня достаточно хорошо, чтобы не предлагать мне такого пустякового назначения.

– Всякая должность зависит от того, что вы из нее сделаете. Так говорит мой отец. Его первое назначение было в Сан-Сальвадор, а он, как вы знаете, шепелявит. Подумайте, послать шепелявого человека в место, которое называется Сан-Сальвадор! Но он все-таки сумел проявить себя: благодаря ему Сан-Сальвадор фигурирует на нашей дипломатической карте. А эта страна… Как вы пишете ее название – на «а» или на «о»?

Вильям Ванастрен Копперсвейт оглянулся, ища географический словарь.

Кабинет друга его отца ничем не отличался бы от сотен других, выходивших в Нью-Йорке на Парк-авеню, если бы не одна его особенность, вернее – коллекция особенностей, а именно: его носы. На книжных шкафах стояли гипсовые модели, а стены были увешаны чертежами, рисунками и чудовищно увеличенными диаграммами обонятельного органа на всех стадиях развития животной жизни. Они начинались с первой рудиментарной вдавленности на теле медузы, поднимались до великолепных украшений тапира и слона, но своего высшего расцвета они достигали в хоботах человеческой породы. Тут были портреты и слепки, фотографии и таблицы мужчин и женщин с носами греческими и римскими, с носами длинными и короткими, с носами-луковицами и носами-кнопками. Тут была ужасная картина в красках, изображавшая человека совсем без носа. Внутренности носов были тщательно вырисованы, а один ряд гравюр был посвящен носам королевы Виктории, Наполеона, Авраама Линкольна и императрицы Евгении. Короче говоря, носы заглядывали в каждый уголок комнаты и, казалось, вынюхивали сокровенные тайны всего, находившегося в пределах их достижения.

– Как пишется название? – переспросил Доббинс. – Не знаю, как оно пишется, и не желаю знать. Говорю тебе, что я не поеду. Я не двинусь с места.

Фредерик Доббинс действительно был глубоко уязвлен. Он был другом президента Соединенных Штатов на протяжении всей долгой подготовительной карьеры последнего в качестве городского мэра, губернатора штата, члена сената и министра внутренних дел. Все это время мистер Доббинс щедро поддерживал денежными средствами выдвигавшегося государственного деятеля и еще щедрее снабжал его советами. Если последними не всегда пользовались, то это не вина дарившего их, и если первые иногда ценились больше, то это была вина принимавшего их лица, которое теперь должно было показать себя в соответственной степени благодарным.

– Не двинусь с места, – повторил мистер Доббинс.

Во время недавней президентской кампании он простер свою щедрость на партийную кассу, и его взносы сыграли свою полезную роль. Так или иначе, кампания была выиграна, и мистер Доббинс, богатый пожилой холостяк, ни в чем не нуждавшийся – кроме разве известной практической сметки, счел себя достойным поста посланника. Он, конечно, мечтал не о Сент-Джемсе, несмотря на то, что гораздо лучше пригодился бы там, чем то лицо, которое туда послали. И не о Париже, пожалуй, хотя он прекрасно говорил по-французски, тогда как ничтожество, выбранное для этого поста, весьма хромало в знании этого языка. Но все же оставался еще Мадрид или, на крайний случай, Берлин. И вот теперь, после долгой, чтобы не сказать возмутительной, проволочки, это наглое правительство имело дерзость предложить ему простое представительство в одном из ничтожных созданных войной или перекроенных ею мелких государств, самого имени которых никто не может запомнить!

Но все-таки новость проникла в вечерние газеты, и Билли Копперсвейт, этот любитель приключений, примчался увеличить горечь обиды своим восторженным предложением «поехать вместе». Представительство! Это было невероятно, но подтверждение газетного слуха лежало перед мистером Доббинсом в виде квадратного конверта, украшенного синей надписью: «Белый Дом». Он раздраженно оттолкнул конверт на середину письменного стола. Если бы он только знал, что в этом клочке бумаги были заключены ночное нападение, дуэль на рассвете, жизнь нескольких человек, сердце женщины и честь короля!

– Это мешает мне закончить десятую главу, – проворчал он.

Само собой разумеется, он собирался ехать, но не хотел самому себе признаться в этом. Он всегда мечтал о дипломатическом посте и, за неимением лучшего, готов был принять и этот. Но он хотел, чтобы его уговаривали. Этого требовало его уязвленное самолюбие. Доббинс обычно прикрывал свое добродушие напускной раздражительностью и выход своей жажде деятельности находил в своем любимом занятии. Его коньком были носы – как признаки наследственности и наследственных особенностей темперамента. Уже больше двадцати лет он собирал материалы и писал книгу по этому вопросу. Поэтому теперь он жаловался:

– Я только что собрал все решающие факты и был накануне настоящего открытия. Или с внешней стороны, или с внутренней дитя мужского пола наследует нос матери. Никто до меня не разрабатывал этого вопроса, а теперь президент хочет угнать меня на ту сторону земного шара. И зачем? Чтобы быть американским представителем в стране, о которой я едва ли два раза слышал за всю свою жизнь!

Но Билли Копперсвейт, крестник Доббинса и сын его старого друга, нашел в это время за диаграммой носовых нервов тот том, который он искал. Его белокурая голова склонилась над словарем.

– Оно пишется через «о», – сообщил он.

– Оставь! – буркнул мистер Доббинс.

Тем не менее, он стал прислушиваться к чтению Билли.

– «Колибрия. Маленький остров в Средиземном море, к юго-востоку от Балканского полуострова… Здоровый климат… Горный хребет… Неспокойный народ…» Тут вам хватит дела, мистер Доббинс! «Неспокойный народ смешанной крови…» – Отличный случай изучать смешанные носы! «Язык – наречие современного греческого…» О, вы должны взять меня с собой! Ведь у меня была няня гречанка, когда отец был в Афинах. Я плохо помню греков, но все еще владею их языком. Я мог бы объясняться с этими колибрами или колибрийцами, или как их там звать. Я мог бы… Нет, вы послушайте!

И он прочел:

– «Женщины Колибрии славились в древности своей красотой и до сих пор сохранили свою репутацию – хотя и в более скромных пределах – на всем Ближнем Востоке».

– Говорю тебе, что я не поеду! – закричал Доббинс.

– А я поеду, – сказал Билли.

На него нашло вдохновение. Разве Нью-Йорк не мировой город? В нем можно найти решительно все. Он схватил телефонную книгу. Вскоре он воскликнул:

– Колибрия, кафе «Колибрия»! На Ректор-стрит. Мы махнем туда пообедать и посмотрим, понравятся ли нам физиономии этих…

– Яне поеду!

Билли не был уверен в том, относится ли последний отказ его крестного к приглашению пообедать или к дипломатическому назначению. Но молодой человек не стал спрашивать, так как он уже не беспокоился за исход дела.

Да и чего ему было беспокоиться? Ему всегда везло. Непременно должно было что-нибудь случиться, что заставило бы старого Доббинса встать на точку зрения Копперсвейта, если он уже не разделял ее. Что-нибудь случалось всегда рано или поздно и заставляло упорствовавших вначале людей согласовываться в своих действиях с желаниями Билли.

Эти соображения относились к политической стороне дела. Что же касается гастрономической стороны, то Вильям вспомнил, что он сам несвободен. Он был чемпионом по фехтованию на студенческих состязаниях и удерживал это звание до того дня, когда, год назад, оставил университет. Он «оставил» его по настойчивой просьбе факультетского совета, который к рапирам относился с меньшим уважением, чем к искусству и литературе, и с тех пор он с тем большей тщательностью тренировался, чтобы доказать, что он был прав, а не ученые мужи. Находясь в Нью-Йорке, он не любил упражняться по утрам, но зато не пропускал ни одного вечера без того, чтобы не пофехтовать перед ужином. Старый друг его отца отзывался об искусстве шпаги как о старомодном. Вообще, он презирал всякие физические упражнения и не проходил двух кварталов пешком, если мог проехать это расстояние в своем автомобиле. Будущий американский представитель наверное отказался бы присутствовать при поединке в фехтовальном зале, тогда как Билли ни за что не пропустил бы обычного своего визита туда.

– Ладно, – сказал он. – Я позже забегу и сообщу вам, узнал ли я что-нибудь относительно вашей новой работы.

– Не беспокойся, – притворно рассердился Доббинс. – Меня не будет дома.

– Нет, вы будете дома, – усмехнулся Копперсвейт. – Вы будете расхаживать по вашим комнатам и горевать по поводу любезности президента, как Ахилл горевал в своем шатре по поводу своего сухожилия.

– Еще чего!… Кстати, Ахилл горевал вовсе не по поводу сухожилия.

– Ну, это все равно: ведь погиб он из-за своего сухожилия. И если это не любезность – послать впечатлительного холостяка на остров, где женщины «славились в древности своей красотой и до сих пор сохранили…»

– Убирайся! Убирайся вон!

– До свидания, – сказал Билли. – Я зайду к вам попозже.

Оставив Доббинса с его носами, Вильям один направился в нижний город. Он шел пешком – отчасти потому, что считал это для себя полезным, но еще и потому, что, мчась вчера в город с Лонг-Айленда, сломал свою машину. Он терпеть не мог такси и еще более обыденные средства сообщения, а с другой стороны – был слишком занят, чтобы купить себе новый автомобиль. Он решил ждать, пока не починят старый. Не имея никаких занятий, он был всегда страшно занят. Итак, он достиг фехтовального зала с раскрасневшимся от ходьбы лицом и прекрасно работал на рапирах со своим усатым французом-тренером.

– Вы сегодня в прекрасной форме, – пыхтел маэстро, с большим трудом доказавший, что может еще помериться с таким противником.

– Мне необходимо быть в еще лучшей форме, – заметил Копперсвейт. – Я получил работу в такой стране, где ваша «боевая шпага», по-видимому, так же в ходу, как бледный цветочный чай в Пенсильвании.

Фехтовальный маэстро, не брезгавший презренным металлом, поинтересовался, где может находиться такая страна.

– Вы о ней никогда не слышали, – сказал Билли. – Это остров, называющийся Колибрия.

Мосье дю Глев оживленно закивал головой.

– Брр… Я туда не ездок. Но я знаю эту страну. Вы правы, клянусь честью! Мой брат десять лет назад предпринял туда путешествие.

– И как ему понравилось там?

– Не знаю, мосье. Он не рассказывал об этом. Он умер там: был убит на дуэли в самый день своего прибытия.

– Быстро работают эти колибрийцы!

– Вы правы! Тем не менее, эти островитяне, по-видимому, очень деликатный народ. Человек, убивший моего брата, сам отослал на родину его тело – даже с приложением свидетельства, удостоверяющего причину смерти: причиной был удар по темени. Насколько известно, между ними произошел маленький спор по поводу покроя платья моего брата, не признававшего других портных, кроме того, который всегда шил ему в Руане. Последовал вызов: оружие – сабли. Бедный Пьер. Он учился драться на саблях по системе самого Раделли, но ему всегда не давался парад против верхней примы.

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Неумением бедного Пьера парировать верхнюю приму и результатом этого неумения в отношении бедного Пьера исчерпывалось знакомство мосье дю Глева с Колибрией. Но, как это часто случается, когда впервые услышишь совершенно незнакомое до тех пор имя, все, кого ни встречал в этот день Билли, знали что-нибудь об отдаленном острове. Тут же в фехтовальном зале Копперсвейт встретил своего старого приятеля по клубу, Тома Плезантса, который сказал ему, что однажды он заходил на своей яхте во Влоф, город, являвшийся столицей маленького государства.

– Курьезный старинный городок, – сказал мистер Плезантс. – А зачем вы собираетесь в Колибрию?

– Еду по делу, – ответил Билли.

– У вас дело? Вы намерены работать?

– Совершенно верно.

– Почему же это вы решили работать?

– Для забавы.

– Ах, вот как! – Мистер Плезантс заметно успокоился. – Должен вам сказать, что вы не найдете много забавного в старом Влофе. Люди там слишком серьезны; это их недостаток. Если вы восхищаетесь дамой, они считают это оскорблением для ее кавалера. Обычно они пьют абсент местного изготовления, который ничуть не лучше контрабандной водицы, которую мы получаем вместо вина, и от этого пойла они приходят в буйное настроение. Будь в этой стране настоящая зима, такой парень, выпив полбутылки этого снадобья, – всего полбутылки, заметьте! – пришел бы домой босиком через снежные заносы и укусил бы свою бабушку.

– Вам там не повезло, Том?

– О да! Их женщины… Эх, Коп, если такого молодца в соку не подцепит какая-нибудь гурия, то я…

– А вас подцепили?

– Вот вопрос!

– Сколько времени вы пробыли там?

– Двенадцать часов и пятнадцать минут, может быть – на полминуты больше. Я уехал оттуда весьма поспешно. Я ведь обручен с Этель Пен и понял, что Влоф неподходящее для меня место. Я уехал.

Было уже поздно, а Билли не хотел опоздать к обеду. Поэтому ему волей-неволей пришлось взять такси. Машиной правила бородатая фигура, соответствовавшая представлению Билли о казаках.

– Кафе «Колибрия», – приказал седок.

Он захлопнул за собой дверь, не дожидаясь ответа. Дребезжащий экипаж повлек его на далекую Ректор-стрит.

«Этот остров начинает мне нравиться, – подумал мистер Копперсвейт. – Здесь в Нью-Йорке никогда ничего не случается!»

Эта тема не выходила у него из головы в течение всей дороги в южную часть города. Мотор миновал богатые кварталы, протарахтел сквозь деловую часть города и теперь пробирался среди жилищ бедноты.

Наконец автомобиль остановился в темном переулке, шагах в двадцати от малопривлекательного углового дома.

Вильям вышел и вручил шоферу кредитный билет, значительно превосходящий сумму, обозначенную на тускло освещенном счетчике. Он намерен был оставить из сдачи малую толику на чай. Шофер сгреб деньги своей огромной лапой.

Билли поглядел кругом. В нижнем городе он бывал не больше десяти раз в жизни, но был знаком с общим расположением местности.

– Послушайте, разве это Ректор-стрит? – спросил он с зародившимся сомнением.

Бородач покачал головой.