Читаем Красная петля онлайн бесплатно

«Неба синь мне сияет, неба синь – сколько глаз хватает».

В то раннее воскресное утро я еще не до конца проснулся, когда услышал, как кто-то на улице насвистывает «Неба синь». Песенка – из тех, что потом крутятся в голове целый день. Я слушал ее почти все лето, и свистел тот парень необычайно чисто и мелодично.

Я свесил ноги с кровати, встал, взял пачку сигарет. Как был голый, подошел к окну, распахнул его пошире и выглянул наружу.

Заря только занималась – дымчатая, розоватая, холодная. И я увидел его внизу, на тротуаре, в неоново-оранжевой спецовке, синих брюках, голубой рубашке и бейсболке. Сосредоточенно орудуя метлой и совком, он собирал мусор у тротуара и закидывал в серый пластиковый бак на колесиках. И насвистывал «Неба синь», а я смотрел на него и слушал. Закурив, я уселся на подоконник своего обиталища на Уокер-стрит. Знойное лето шло на убыль. Я был счастлив.

Сегодня моя свадьба, и я пребывал в такой гармонии, какой не ведал уже четверть века – с тех пор, как перебрался в Нью-Йорк. Музыка – благое знамение, такая проникновенная и упоительная, к тому же в исполнении мусорщика. Наверное, он работал На одну из этих общественных групп, что нанимают бездомных для уборки там, где не справляются городские власти.

Идиллия: солнце восходит над Ист-Ривер, слева от меня; впереди погожий денек; асфальт чисто подметен, и насвистывает парень в оранжевой куртке. Мне нравится, как Сгэн Гетц поет «Неба синь», но этот чистый свист – не просто песня. Это нечто среднее между Мелом Торме и гимном.

Прорезался мобильник. Я прочел сообщение. Снова Сид Маккей. Он уже звонил вчера вечером, просил подъехать в Ред-Хук, говорил, будто его что-то тревожит. А я не поехал: замотался с делами, потом неважно себя чувствовал. И вот – срочное послание. Я посмотрел на часы. Только семь. До свадьбы я сто раз успею сгонять в Бруклин и обратно. Я ведь на самом деле должник Сида: как-то он помог мне в одном важном деле. Он здорово рисковал – и никогда не просил ничего взамен. Да, Сид – друг, а я – его должник.

Я принял душ, натянул джинсы и футболку, вышел, сел в машину и отправился в Бруклин. В городе стояла такая тишь, что я поехал по Бруклинскому мосту, а не по тоннелю Бэттери, скоростному, но за восемь баксов.

После моста я пересек скоростное шоссе и свернул к Рея-Хуку, к реке. Весь путь занял пятнадцать минут. Ван-Брант, главная улица района, была пустынна. Среди приземистых двухэтажных домов ютились булочная, пара закусочных, парикмахерская, винный магазин, металлоремонт, церковь – да и все, кажется. Я вырулил к набережной.

Этим воскресным утром старые доки, все еще красивые хранили безмолвие, покоясь в отблесках зари на речной глади. Я посмотрел через реку Я почти осязал контуры Манхэттена на фоне неба.

Тот покойник в бухточке, в нескольких футах от меня, насколько можно было различить, застрял под изгнившим причалом. Руки раскинуты, ноги качаются на воде – кто-то заметил, что он похож на Христа.

Эта старая пристань тянулась вдоль рукава, что соединял реку с водохранилищем Эри. На одном берегу – сахарный завод, превращенный в склад. На другом – длинный кирпичный пакгауз.

Люди выстроились вдоль берега, тихо переговаривались, и все глазели в одну точку – словно толпа перед уличным монитором, где транслируют футбольный матч. Там были двое детективов, человек в форме, водолаз в черном блестящем гидрокостюме, фотограф полицейского департамента. Чуть поодаль стоял какой-то бородач в рабочем комбинезоне и монтажных ботинках, с собакой на поводке. Наверное, случайный прохожий выгуливает пса.

Я снова посмотрел на труп. Вообще-то мне было нужно на кирпичный склад, где располагался офис Сида, но мое внимание привлекла машина со включенной мигалкой.

– Сколько он пробыл в воде? – спросил я детектива, прятавшую руки в карманах красной хлопчатой куртки.

На ней были джинсы, кеды, во рту – жвачка. Я представился детективом с Манхэттена – не более того. К чему разглашать, где именно я работаю?

Я занимался неприятными вещами – детская преступность, обидчики детишек – и не распространялся об этом без нужды. Моя лаконичность вполне устроила коллегу, лишних вопросов не последовало.

– Немало, – ответила она. – Говорят, где-то с вечера. Трудно сказать, пока его не достанут.

В это время я сидел в баре, а Сид мне названивал и оставлял сообщения.

– При нем есть документы?

Она покачала головой.

– Пока ничего не нашли. С ним уже битый час возятся, пытаются вытащить так, чтобы ничего не оторвалось. – Она сняла легкую красную куртку, повязала рукава вокруг талии. – Господи, я порой ненавижу эту проклятую работу, веришь? Надеюсь, они не покромсают его на куски, – добавила она и указала на двух мужчин в желтых макинтошах, которые появились из-за грузовика с тесаками, пилой и полной сумкой еще каких-то инструментов. Они подошли к причалу и, присев на корточки, принялись изучать место.

Детектив выплюнула жвачку.

– Мерзкая антиникотиновая жвачка. На вкус – дерьмо, – пожаловалась она. – У тебя, кстати, сигаретки не найдется?

Я протянул ей пачку.

– Спасибо. Не знаю, и какого черта я бросить решила? Спасибо большое.

Улыбнулась. Симпатичная дамочка: лет тридцать пять, милая улыбка, отличная фигура.

– Точно, – сказал я. – Ты еще здесь побудешь?

– Ради тебя – сколько угодно! – Она не без кокетства засмеялась и направилась к причалу.

Не хотелось торчать там, пока будут вытаскивать труп. И я двинул дальше к складу, до которого оставалось несколько сотен ярдов.

Это сооружение делили между собой студии и мастерские. Я вошел через главный подъезд, поднялся на два пролета и отыскал обиталище Сида. Постучал в дверь. В ответ – тишина. Спустился обратно. Перед складом по берегу рукава тянется длинный бетонный пирс и утыкается в бухту. И я пошагал по этому пирсу, с телефоном в руке. Я нервничал, на душе кошки скребли. Где, черт возьми, Сид, в такой-то час? Восемь утра. Куда он запропастился в воскресенье, ни свет ни заря? Он сказал, что будет здесь, в своем офисе в Ред-Хуке.

Я поглядел на воду. Статуя Свободы в рассветных лучах отливала зеленоватым – возможно, дело в старой медной обшивке.

Ред-Хук – причудливый богатый мыс, но отрезанный от города двумя автострадами, протиснувшимися через Бруклин. Местечко в квадратную милю, что когда-то занимали самые большие в мире судовые верфи, изолированное, с трех сторон окруженное водой, но всего в пятнадцати минутах езды от фешенебельного Манхэттена.

А по другую сторону, напротив города, простирается прибрежный Бруклин: пирсы, склады до самого Атлантического океана, до Нью-Йоркских пляжей. По реке снуют желтые водные такси.

Сид был почти не в себе, когда звонил накануне. Я раскрыл мобильник и перечитал сообщение, полученное утром. В субботу он звонил два или три раза. «Пожалуйста, приезжай, Арти, – просил он. Сможешь выбраться?» «В долгу не останусь, – обещал он. – Подруливай!» – словно приглашал выпить, затем более настойчиво: «Можешь поспешить? Давай скорее!»

«Ты где?» – спросил я. В мексиканском кабачке, ответил он. На углу Коламбии и Ван-Бранта, не заблудишься. «Не могу, – отозвался я. – Не могу, Сид. У меня завтра свадьба. Я вызвоню кого-нибудь для тебя» Но он не отступал. Рассказывал что-то о ресторане, где он зависал, о каком-то бомже, что напугал его. Я боюсь, говорил он. Я в ужасе.

Субботний вечер Сид Маккей провел на смотровой площадке в мексиканском ресторанчике на Коламбия-стрит, потягивая пиво и наблюдая, как река превращается в поток жидкого олова. У него был цифровой плеер, присланный сыном, и какое-то время Сид слушал музыку. Немного Малера, чуть-чуть Шуберта и Гершвина. Над рекою громоздился город, словно руины цивилизации майя.

Сид спустился в бар за пивом и вернулся наверх, перекусить. Он сидел, когда почти все разошлись, пил холодное пиво, читал, разложив перед собой стопки книг, газет и папок.

Никто не тронет его здесь. Зажмурившись, впитывая прощальные лучи солнца, он чувствует себя как дома. Он здесь больше чем клиент. Он знает самого основателя заведения. Знаком с барменом, официантками. Это его район. Странно, что в последние дни ему так уютно, как, пожалуй, не бывало за всю его бурную, честолюбивую и суетную жизнь. Однако он знает, сколь хрупок этот комфорт, сколь переменчиво его настроение, подобно лихорадке, бросающей то в жар, то в озноб.

Сад надел шорты цвета хаки и старую зеленую тенниску. Он никогда не выходил в таком виде, но денек выдался жаркий. Да и смотреть на него некому. Все, кто еще остался в городе, устремились на пляжи. Повсюду тишина.

Конец лета. Город вымер, пересох, будто арык. Республиканцы собираются устроить здесь съезд. «Эпоха Джорджа У. Буша», – думает Сид. Много молитв. Много пропаганды в новостях. Республиканцы съезжаются. «Нашествие», – думает он.

Он снова смотрит в сторону реки. Взгляд Сида, как и взгляд любого, первым делом уперся в пустоту, в зияющее небо. Так язык первым делом нащупывает место, где вырвали зуб. На следующей неделе – три года с того дня, как рухнули башни-близнецы. Когда переменилось все.

Он снял очки для чтения, встал, перегнулся через перила и вытянул шею, чтобы взглянуть на статую Свободы в гавани. Он по-прежнему трепетно относится к ней, хотя смотрел на нее всю жизнь. Бели спуститься по лестнице, перейти улицу и встать на самом берегу – можно посмотреть Свободе в глаза. И Губернаторский остров как на ладони, а посредине – пролив Баттермилк.

История этой части Бруклина, старых верфей, образы прошлого предстали перед мысленным взором Сида старинными гравюрами. Он видел корабли и склады, матросов, повозки и лошадей, женщин в муслиновых шляпках, эти женщины некогда ходили через канал вброд, с деревянными бадьями парного молока, заткнув за пояс подолы длинных платьев, а канал был таким мелким, что молоко за это время как раз взбивалось до сливок.

Ему всегда хотелось узнать, каким был Бруклин в те времена, когда Уолт Уитмен работал редактором первоначального «Бруклин Игл». Когда Бруклин был самостоятельным городом, третьим по величине в Америке, и в нем жили противники рабства, аболиционисты поднимали кулаки, а Уитмен призывал сограждан, презрев страх, восстать против «безумия и тупости». «Электрическое тело», [1]вспомнил Сид и с насмешливой гордостью подумал, что в Бруклине всегда жили чернокожие, такие же, как он. По-прежнему облокотившись на перила, Сид осушил третью кружку пива.

Поговаривали даже о воскрешении «Бруклин Игл», той великой газеты. И, конечно, молва прочила в редакторы Пита Хэмилла, тоже коренного бруклинца. А однажды Сид и в себе вдруг ощутил тягу к редакторству.

Сид вырос в Бруклине, прожил здесь свой век. Но не у верфей, конечно, – то была запретная территория. Во времена детства Сида на побережье было слишком опасно.

И теперь он радовался, что эта часть Бруклина возвращается к жизни. Восстает из руин, думал он. Отрадно, что сюда приходят люди, и каждый горит жаждой деятельности. По улицам Ред-Хука в эти дни рыскали градоустроители и агенты, и кое-кто из них обращался к Сиду: уж он-то знал свою родину. Они подлизывались к нему, вымаливали информацию. Сид – историк, философ и поэт Ред-Хука, как он однажды прочел о себе в журнальной статье.

Посмеиваясь про себя и прислонившись к перилам, Сид собрал книги: томик Пушкина, биографии Поля Робсона и Уолта Уитмена. Настоящие поэты. Вместе они – библия Сида. Он уложил книги в потертую зеленую сумку, вспоминая, каким был тощим пацаном, когда купил эту сумку, едва-едва поступив в Гарвард. Он запихнул туда же и папки, полные его собственных заметок.

Посмотрев вниз на улицу, Сид увидел его.Снова он, тот бродяга, – и Сида охватила паника. Ностальгические воспоминания растаяли. Хорошего настроения как не бывало.

Он снова позвонил Арти Коэну, чтобы сказать, где он и что видит. Арти не отвечал.

Он уже звонил Коэну раз или два утром, когда впервые заметил бродягу около своего дома. Тот пялился в окна. Несмотря на жару, Сида мороз пробрал. Этот человек уже бывал здесь: неделю назад он подошел к Сиду с протянутой рукой, просил милостыню. Сид перешел на другую сторону, притворился, будто спешит, даже не оглянулся на попрошайку. Надо было помочь ему. Надо было дать ему бакс, думает Сид.

Арти ответил. Арти, можешь подъехать? Подруливай! Сид пытался говорить небрежно, хотя ему было очень страшно.

Не могу подъехать, произносит Арти. У меня завтра свадьба. В воскресенье. Прости, говорит он и напоминает, что Сид приглашен на торжество. В воскресенье вечером. Завтра. Сделай милость, выберись в город.

Но Сид не пойдет на свадьбу Арти: ведь там будут незнакомцы. Раньше, когда он был довольно знаменитым, работал в «Таймс», выступал по телевизору – запросто. Тогда он знал многих и каждый вечер ходил на вечеринки. Но не сейчас.

Они с Арти близкие друзья, и Сид старается не обижаться, что тот отказался приехать в Бруклин. Когда Арти работал по делам, интересующим Сида, городского журналиста, они частенько виделись. Были на связи. Помогали друг другу. Но сейчас Сид не выносит толпу.

Когда-то я любил вечеринки, думал Сид, ни одной не пропускал, всех знал и всегда готов был развлечься. Я был куда моложе. А сейчас мне шестьдесят пять, я на пенсии и больше не люблю сборища.

Кому еще можно позвонить? Другим копам он не доверяет так, как Арти Коэну.

Над рекою солнце готовится броситься в воду, принести себя в жертву свирепому нью-йоркскому закату. Сид выложил на стол деньги, силясь рассмеяться, призвал на помощь ироничную отстраненность – но взгляд его снова упал на тротуар, выискивая того бродягу.

Вечерело. Сид ненавидел сентябрь, эту печальную пору, за то, что день так явственно идет на убыль. Он едва замечал, что соседние столики на смотровой площадке занимают какие-то люди, изучают меню, заказывают еду и выпивку.

Сид подобрал трость, которой пользовался с тех пор, как, играя в теннис, повредил лодыжку, старую трость из американского лавра, подхватил сумку с книгами и похромал к лестнице, по-прежнему жалея о своей первой трости, ореховой, с набалдашником в виде головы Джимми Картера, – той, что получил в подарок за статью о президентстве этого деятеля. Сид был слишком тщеславен, чтобы пользоваться алюминиевой клюкой, выданной в клинике, – и знал это.

Подойдя к барной стойке, Сид заказал последнюю кружку пива. Впервые за многие годы купил пачку сигарет, забросил сумку на плечо и вышел на улицу.

Содрав целлофан, он понюхал табак, закурил – и почувствовал себя мальчишкой, который курит украдкой. Вкус – потрясающий.

Сид помедлил на крыльце ресторана, оглядел улицу. Но бродяга исчез. Горят фонари. Люди стекаются в рестораны. Погода отличная, благоуханный вечер – и Сид решил прогуляться пешком до дома. Он тяжело опирался на трость, но дым и ночной воздух бодрили. Он прошел мимо Приморского терминала – огромной пустынной стоянки для арестованных автомобилей.