Читаем ИВАН БОРОДУЛИН онлайн бесплатно

ИВАН БОРОДУЛИН

МЫ-РАЗВЕДКА

Документальная повесть

ИЗДАНИЕ 2-е

МУРМАНСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО 1970

Художник В. В. МЕДВЕДЕВ

Удивительны человеческие судьбы. Есть люди, на до­лю которых жизнь отпускает так много превратностей, невзгод и приключений, что их хватило бы доброму де­сятку шестидесятилетних.

Один из таких людей живет в Мурманске. Это мол­чаливый, малоприметный человек с чуть тронутыми седи­ной висками. На его худощавом смуглом лице глубоки­ми складками расписались сорок девять лет, морские ветры и война.

…В Мурманском областном драмтеатре на торжествен­ном заседании, посвященном 20-летию великой Побе­ды, чествовали воинов — Героев Советского Союза, вру­чали им золотые часы с юбилейной надписью. Потом военный комиссар области гордо и тепло сказал о кава­лерах ордена Славы трех степеней — высшей солдат­ской награды, назвал имена…

«…гвардии старшина запаса Бородулин Иван Алексе­евич». +

В зале смущенно поднялся сугубо штатский человек.

Ему долго и бурно аплодировал весь зал — от прези­диума до дежурных у входных дверей.

Потом мне довелось встретиться с Иваном Алексе­евичем по долгу журналистской службы. Интервью бы­ло длинным, но, если можно так сказать, малопродук­тивным.

— Значит, воевал в Заполярье, в 10-й гвардейской дивизии?

— Точно.

— А где?

— В разведке.

PAGE5

— А не могли бы вы рассказать о тех боевых делах, за которые получили награды?

— «Языков» таскали.

— И сколько же «натаскали»?

— Девятнадцать.

— Лично или вместе с товарищами!

— Ясное дело, с товарищами. И лично.

— Ну, а второй орден за что дали?

— За выполнение задания.

Вот таким образом и тянулась беседа. Мой собесед­ник выстреливал одним-двумя словами и невозмутимо ждал очередного вопроса. Однако, несмотря на всю скупость и односложность ответов, я узнал достаточно, чтобы без колебаний написать первый абзац об удиви­тельности судеб.

Да, многое выпало на долю этого обыкновенного человека в годы войны и после нее. Не каждому дано пройти три фронта разведчиком, постоянно глядеть в лицо смерти и остаться в живых.

В 1941 году, когда гитлеровцы напали на нашу стра­ну, Иван Бородулин был призван в армию с первого курса Ленинградского горного института. Учился в шко­ле разведчиков. Был участником военного парада на Красной площади 7 ноября 1941 года, а в мае 1945 го­да расписался на рейхстаге. Первый раз его ранило на льду Ладожского озера в январе 1942 года и последний раз —11 мая 1945 года северо-западнее Берлина.

Продолжительное время старшина Иван Бородулин командовал взводом разведки 23-го стрелкового полка 10-й гвардейской дивизии, действовавшей на Мурман­ском направлении. Он и его товарищи ходили по тылам грага, брали «языков», участвовали в освобождении Се-парной Норвегии, а затем вместе с 10-й гвардейской воевали на дорогах Польши, брали Штеттин и другие крепости на северо-востоке Германии.

Из армии демобилизованный 26-летний старшина принес три ордена Славы всех степений, несколько ме­далей, польский боевой орден и старую мечту о высшем образовании.

Приехав на родину, в Карелию, Иван Бородулин рабо­тал секретарем Питкярантского райкома комсомола, а через год, загоревшись морем, решил пытать счастья в Мурманском мореходном училище. На экзамены он опоздал и пошел плавать в траловый флот матросом. Потом — школа усовершенствования командного соста­ва. Она дала Бородулину диплом штурмана малого пла­вания и рабочее место в судоводительской рубке. И опять рейсы, рыба. Ступеньки на служебной лестни­це: он — третий, второй и старший помощник капи­тана. Море любит сильных, но оно отнюдь не бережно обращается с ними. Здоровье запросило берега, и завт­рашний капитан траулера уходит в диспетчеры рыбного порта. Утешением служит появившаяся возможность получить высшее образование. Бородулин поступает на заочное отделение Петрозаводского госуниверситета и, окончив историко-филологический факультет, полу­чает диплом учителя.

Сейчас Иван Алексеевич'Бородулин работает в авто­мотоклубе Мурманского ДОСААФа — учит допризыв­ников водить мотоцикл и разбирать его железные внут­ренности.

Я спросил:

— Почему же так, старший штурман, дипломирован­ный учитель и вдруг — инструктор по мотоделу?

Иван Алексеевич ответил не сразу и с каким-то едва уловимым вызовом:

— А мне нравится с ребятами, когда у них глаза горят,

— И как работа, удовлетворяет?

— Ясное дело. В прошлом году шестерых отправил в армию перворазрядниками. Очень нужно, чтоб наши ребята больше умели до призыва.

После войны многие большие военачальники написа­ли мемуары, рассказали о стратегических замыслах, крупных операциях и сражениях.

Но кроме стратегии была на войне и повседневная «черная» работа, детали которой трудно запомнить и о которой ничего не записывалось в штабных докумен­тах. Работу эту делали люди. Они не совершали особых подвигов, и слава о них редко выходила за пределы пол­ка или батальона. Но они отважно дрались, получали ордена, погибали в бою и умирали в госпиталях. Память о них неистребимо живет в семьях и на безымянных обе­лисках братских могил. А надо, чтоб их имена знали и помнили люди нового поколения, вся молодежь, а не только сыновья солдат. Рассказать о тех, кто мужествен­но бился и погиб за Родину, — высокий и неотложный долг оставшихся в живых.

Все эти соображения, одно за другим, я высказывал Ивану Алексеевичу Бородулину, убеждая его взяться за книжку о разведчиках. Сначала он отказался наотрез, потом обещал подумать, а через три дня позвонил по телефону и сказал, что попробует.

Перед тобой, читатель, книга, в которой ничего не выдумано и все герои которой носят свои имена и фа­милии.

А. Краснобаев

БРАТЬЯМ ПО ОРУЖИЮ, БОЕВЫМ ДРУЗЬЯМ-ОДНОПОЛЧАНАМ, ОСТАВШИМСЯ В ЖИВЫХ:

полковнику АНАТОЛИЮ ПАСЬКО, лейтенанту ВИКТОРУ БАЛУХИНУ, лейтенанту НИКОЛАЮ МОРОЗОВУ, старшине ДМИТРИЮ ДОРОФЕЕВУ, сержанту НИКОЛАЮ Б ЕРЬ ЯЛОВ У, ефрейтору ПЕТРУ ТРИШКИНУ

И ПАВШИМ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ В БОЯХ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ:

сержанту ВИКТОРУ ФОМИЧЕВУ, сержанту ЮРИЮ КРЫЛОВУ, сержанту МИХАИЛУ СЫРИНУ. сержанту СЕРГЕЮ СМИРНОВУ, ефрейтору НИКОЛАЮ РАСОХИНУ

ПОСВЯЩАЮ

Иван Бородулин

I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПРОЩАЙ, ИНСТИТУТ, ПРОЩАЙ, «ГРАЖДАНКА»

Тысяча девятьсот сорок первый год для меня и моих ровесников начался безоблачно. Мы, недавние десяти­классники, простившись со школой, как говорится, вы­шли в люди, на самостоятельную дорогу. Мы завели длинные и широкие, по моде, брюки, солидно, баском бросали в парикмахерских; «Побриться!» — и не особен­но задумывались над какими-либо жизненными пробле­мами.

В Европе шла война. Мы читали в газетах, что герман­ские войска взяли Варшаву, что пал Париж и немцы во­шли в Прагу. Мы знали, что есть фашисты, Гитлер, но ставили их в своем понимании на те же полочки, что и англо-французских империалистов во главе с Черчил­лем и Даладье.

Мы считали, что Красная Армия всех сильней и если кто-нибудь посмеет сунуть «свое свиное рыло в наш со­ветский огород», то будет бит «малой кровью и могу­чим ударом». Мы пели «Если завтра война, если завтра в поход», нимало не представляя себе, а что будет, если завтра действительно война. Мы пели потому, что песни были бодрые, правильные и соответствовали нашему настроению. И, конечно, каждый из нас в то же время в меру сил и материальных возможностей двигался избранной дорогой в инженеры, врачи, агрономы.

Мои детство и отрочество, проходившие в лесах Ка­релии (есть там деревня Песчаная, моя родина), не бы­ли насыщены изобилием материальных благ, и поэто­му стипендия в 300 рублей, положенная мне как студенту

PAGE13

Ленинградского горного института, была значительной суммой. Во всяком случае, мне запросто удавалось сво­дить концы с концами в своем студенческом бюджете и лишь изредка взимать родственную дань с тетки, да и то, главным образом, в виде бесплатных обедов и ужинов.

Майские и июньские дни 1941 года в Ленинграде бы­ли теплыми и светлыми. По неписаной традиции наша студенческая братва запросто лишала себя сна и, не­смотря на сессию, трудные экзамены, бодрствовала бе­лыми ночами в ленинградских парках и скверах.

Воскресный день 22 июня тоже был теплым, солнеч­ным, и я долго не мог поверить в ошеломляющую но­вость: «Война!», не сразу понял страшный смысл этого зазвучавшего по-новому — совсем не так, как в пес­нях, — слова. Война! Надо было что-то делать, куда-то бежать, кому-то помогать. Но я не знал, что делать и ку­да бежать.

Вывел меня из этой растерянности Володька Панте­леев, мой дружок и однокашник. Он влетел в комнату с восторженным воплем:

— Слыхал, Борода! Немцы-то, гады… Ух и врежем

мы им!

Отец у Володьки был военным, и все, что говорил Пантелеев, было для меня непререкаемо и авторитетно.

— А чего это они, Володь? Как же так? Не нападать

подписались…

— Фашисты!—убежденно произнес Володька и при­казал: — Собирайсь!

— Куда?

— Как куда? В. действующую. В военкомат, Борода. (До сих пор безбородый, я несколько лет стоически

носил эту школьную пофамильную кличку.)

1'

На улицах было оживленнее, чем всегда. Двигались воинские подразделения. Спешили прохожие, серьезные, озабоченные. Лица постовых милиционеров были камен­ными и чуть-чуть растерянными. В трамвае мы тоже не увидели улыбок. /'

И вот только тут, глядя на притихших и хмурых пасса­жиров, я вдруг понял, что все мои обычные дела и за­боты с этого утра летят к чертовой бабушке и начинает­ся нечто новое и интересное.

Во дворе и в коридорах военкомата было без пяти минут столпотворение — шла мобилизация. Толкаясь по кабинетам, мы встретили много своих сверстников, явив­шихся сюда с той же целью, — призваться на фронт. Объединенными силами нам, в конце концов, удалось пробиться в комнату, где сидел за столом немолодой и какой-то взъерошенный военный с двумя шпалами на петлицах.

— Товарищ тиайор,— блеснув познаниями в рангах, выдвинулся вперед Володька. — Мы в этот грозный час, когда Родина… когда грозит опасность… Мы бы хотели…

Майор в секунду понял все и без церемоний заявил, чтобы мы убирались.

— Идите и учитесь. Понадобитесь — вызовем. Все.

Выйдя на улицу, мы с Володькой единодушно призна­ли, что военкоматовец — служака и бюрократ. Потом мы долго придумывали варианты, как бы все-таки по­пасть на фронт.

— Айда а райком! — Володька уже тянул меня за рукав. — Помнишь, в гражданскую райкомы комсомола ребят направляли? Ввалимся и не уйдем, пока не по­шлют.

В райкоме таких, как мы, оказалось что семечек в тыкве.

15

У кабинетов секретарей толпилась буйная и говорли­вая орава парней постарше и посильнее нас. Уцепив 4а локоть пробегавшую мимо знакомую девушку, Пан­телеев попросил ее составить протекцию и провести к секретарю без очереди, мол, по важному государ­ственному делу. Но та по-дружески посоветовала не те­рять времени зря и ехать в институт, где нам скажут, что делать.

В институте мы потолкались часа два, поговорили с ребятами и, ничего не добившись, отправились по до­мам.

Тетка, у которой я квартировал, только что проводи­ла в армию мужа и, рыдая, ходила по квартире, не зная, за что приняться. Я пробовал успокоить ее, говорил что-то, но, видно, совсем не те слова, потому что тетка пла­кала еще пуще.

Прошло несколько дней. Наш институт готовился к эвакуации, а студентов мобилизовали на строительство оборонительных рубежей.

В один из июльских дней на грузовиках мы выехали на московскую автостраду, не доезжая Новгорода свер­нули на проселок и через некоторое время остановились в лесу. В ту же ночь начали работать. Пилили лес, рыли траншеи и ладили бревенчатые накаты. Старались изо всех сил, хотя, по совести говоря, никто из нас тогда не верил в пользу этой работы. Никто не верил, что немцы смогут пройти так далеко. Мы считали, что Красная Ар­мия вот-вот соберется с силами и начнет наступать до самого Берлина без передыху. А все эти траншеи и нака­ты так, больше с перепугу, делаются.

Но день за днем мы постепенно вылечивались от на­ивности и мальчишества. Сводки с фронта были невесе­лыми— наши войска оставляли один город за другим,

и

хоть «после ожесточенных боев», хоть «нанося против­нику тяжелые потери», но оставляли.

Мы читали, что фашисты зверствуют, расправляются с мирными гражданами, не успевшими уйти на восток, а потом сами увидели беженцев, наших советских лю­дей, в изнеможении бредущих по дорогам со своими пожитками.

Наконец работы на оборонительном рубеже были за­кончены, и студентов строительное начальство отправило по домам, но теперь уж в пешем порядке, снабдив небогатым дорожным пайком.

К тому времени Ленинград оказался в блокаде, и мы с Володькой решили пробираться в Петрозаводск, куда, как я знал, эвакуировались тетка и младшая сестренка.

. Однажды, когда мы с Пантелеевым остановились на привал, из лесу настороженно вышел высокий блондини­стый парень, ну прямо-таки Геркулес. Увидя нас, гигант осведомился:

— Вы кто?

— А ты кто?

— Власов Сергей,— парень сбросил котомку и при­сел.— От немца драпаем. И стадо угоняем. Колхозники мы. Почитай, верст триста отмахали.

Так я познакомился с человеком, который потом стал моим боевым товарищем по разведке и с которым мы не один год делились сухарями, табаком и патронами.

Узнав, кто мы и куда направляемся, Власов заявил подошедшим колхозникам, что дальше он с ними не пой­дет, что теперь опасность позади и стадо можно при­гнать к месту без его помощи.

— А я вот со студентами, на фронт, — сказал Сергей. Колхозники снабдили нас хлебом, мясом и пожелали,

как своим сынам, сберечь головы и воевать героями.

17

На третий день мы пришли в Петрозаводск. Этот го­род лихорадила эвакуация, и сколько мы ни бегалидак ничего и не смогли добиться — в военкомате, в других организациях нас считали чужими и даже подозритель­ными. Удалось выяснить, что мои родственники уже уехали из Петрозаводска в Пудож. Ничего не оставалось, как двигаться туда же, на восточный берег Онежского озера.

Район пристани и все близлежащие улицы были заби­ты людьми и вещами. Оказалось, что осмовная эвакуа­ция населения и различного имущества проходила как раз через озеро. Были мобилизованы все плавучие сред­ства: буксиры, баржи, карбасы— но вся эта мелкая озерная посуда не управлялась с перевозкой людей.

В первую очередь отправляли женщин, детей и стари­ков. В суматохе нам удалось проскользнуть мимо охраны на пристань и забраться на одну из барж, готовую к от­правлению. Но вскоре появился патруль и в два счета выдворил нас: выяснилось, что эта баржа предназнача­лась только для детей.