Читаем Падение Аккона онлайн бесплатно

Он стоял неподвижно на Проклятой башне Аккона [1]. Окаймлённая зубцами площадка поднималась над широкой крепостной стеной второго — внутреннего — кольца защитных сооружений. В вытянутой вперёд руке он держал мастерски сделанный меч дамасской стали. Оба конца крестовины, прикрывавшей эфес от клинка, и набалдашник рукоятки заканчивались пятилистными золотыми розами.

Он стоял, обратившись лицом к востоку, — так, будто хотел принести драгоценное оружие в жертву ночному небу. На полотне обоюдоострого клинка танцевали отблески факелов на крепостной стене, красные блики пожаров, полыхавших в разных концах осаждённого портового города.

Два его вооружённых мечами спутника в коричневых накидках, вместе с ним поднявшихся на четырёхугольный бастион, держались в нескольких шагах от него. Они внимательно следили за действиями своего господина. Ничто не ускользало от них, хотя уже многие годы внешние образы не могли пробиться сквозь мутную, молочно-белую пелену перед их глазами. Они были слепы, но по-своему видели даже лучше многих сохранивших зрение.

«Ночь прошла, а день приблизился: итак, отвергнем дела тьмы и облечёмся в оружия света». Губы человека с поднятым мечом едва шевелились, когда он произносил слова святого Павла из его послания к римлянам, — он говорил для самого себя. На том, что он говорит, человек поймал себя лишь тогда, когда услышат звук собственной речи. Как часто в жизни ему приходилось повторять эти слова!

Но сегодня все было по-другому. Приверженцы зла толпились снаружи, из-за спин вражеских воинов они протягивали свои когтистые лапы к священному источнику жизни, который мог принести в мир безграничные беды, если бы оказался в их руках. Он знал, что настало время действий, время для выполнения его последнего, главного задания. И все же он ждал Божьего знамения, которое указало бы ему верный путь.

В любой момент мрачные силы ночи могли уступить свету нового дня, а первые лучи солнца — озарить небо со стороны Тель-эль-Фукара. На этот лесистый холм, возвышавшийся над равниной в менее чем полутора римских милях [2]от стен Аккона, огромное войско мамелюков [3]дней десять назад откатилось, как штормовая волна от берега. Море палаток и шатров не только накрыло с тою дня Тель-эль-Фукар, но и протянулось вдоль дороги на Шафраамр и эль-Кадисию, затопило зелёные берега маленькой реки Белус и ушло в глубь Самарии. Второй военный лагерь, поменьше, — там находились сарацины из Дамаска и Хамата со своими вассалами, — расположился в северном предместье, по обе стороны дороги на Тир. Он перекрывал выход с укреплённого полуострова, на котором стоял Аккон.

Человек, стоявший в этот ранний час на площадке Проклятой башни вместе с двумя слепыми меченосцами, был высоким и худым. Густые седые волосы спускались на его плечи, а борода, наполовину укрывшая его грудь, казалась сотканным из серебра щитом. На нем был белый балахон рыцарей-тамплиеров с кроваво-красным уширенным крестом на груди. Одеяние этого человека свидетельствовало о его принадлежности к братству воинов-монахов, о мужестве которых уже не первый век слагались легенды. Никакой другой рыцарский орден не мог сравниться с тамплиерами по боевому духу и презрению к смерти, не говоря уже о том, чтобы превзойти их в этом.

На обветренном, будто из морёного дуба вырезанном лице тамплиера не дрогнула ни одна морщинка, когда снаряд, брошенный вражеской катапультой, подобно огненной комете из адских бездн, пролетел в нескольких аршинах над внешней крепостной стеной возле башни Короля Гуго и разбился о внутреннюю стену едва ли в дюжине шагов от него.

Сосуд, наполненный греческим огнём, лопнул и превратился в шарообразное пламя, тут же распавшееся на бесчисленные языки. Они жадно лизали крепостную стену и её зубцы, бросались на каждого, кто там стоял и был недостаточно проворен, чтобы вовремя отскочить в сторону. Горе тому, на кого попала хотя бы горсть этой смеси из серы, смолы, нефти, асфальта, каменной соли и пережжённой извести, — ведь греческий огонь горел даже под водой!

Белобородый человек на кромке Проклятой башни привык смотреть смерти в глаза; он пережил слишком много осад и сражений, чтобы в такой момент потерять спокойствие и испугаться за свою жизнь. Смерть не страшила его — он видел в ней друга, который давно заставляет себя ждать. Касалось это и его спутников. Как бы ожесточённо вражеские катапульты и камнемёты ни обстреливали город, град выпускаемых ими снарядов не мог нарушить глубокую сосредоточенность этого человека. Он не обращал внимания на драматические события перед укреплениями тамплиеров у западных стен Аккона, осаждённого мамелюками. Его помыслы были обращены к совсем другим, гораздо более мощным силам, распознать которые дано лишь немногим смертным.

Лёгкий бриз прошёлся по его серебряным волосам, шевельнул полы белой туники с красным тамплиерским крестом, приподнял на мгновение серебряное руно его бороды. Солёный морской ветер принёс и дым пожаров, бушевавших на улицах Аккона.

Рука седовласого старца, сжимавшая поднятый вверх меч дамасской стали, была тверда, несмотря на его библейский возраст и тяжесть оружия. Его знобило, хотя на этой стороне залива к северу от Хайфы даже ночи сохраняли мягкое дневное тепло. Это была усталость, и она настораживала. Его угнетала ответственность, которую ему приходилось нести уже долгие, слишком долгие годы. Сказывалось и одиночество, которого требовала тайная служба.

Он чувствовал, как восходящее солнце сдвигает чёрный покров и дневной свет безудержно вырывается из ночных глубин.

Вот сейчас… сейчас это должнопроизойти!

Не оборачиваясь и не отводя взгляда от видимой лишь ему точки на горизонте, он приказал своим спутникам:

— Бисмилла! Джуллаб! Говорите священные слова!

И слепые меченосцы торжественно, в один голос, начали произносить слова из Евангелия от Матфея: «И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою; и пошлёт Ангелов Своих с трубою громогласною, и соберут избранных Его от четырёх ветров, от края небес до края их».

Божественное пророчество ещё не прозвучало до конца, когда солнце взошло за Тель-эль-Фукаром. Свет красно-золотой волной хлынул из-за лагеря мамелюков, вырвал из темноты катапульты и гигантские метательные орудия, расставленные возле стен Аккона, и затопил несметные полчища мусульманских воинов.

Первый же луч солнца, достигший мощных стен Аккона, упал на символ, украшавший широкий клинок меча, — тамплиерский крест с розой между двумя одинаковой ширины полосами. Сталь отразила ослепительный свет.

Стоя по-прежнему твёрдо и даже не щурясь, старец смотрел на источник этого света, который должен был причинять его глазам невыносимую боль. Солнечный луч ворвался в него и разлился по всему телу.

В следующее мгновение он увидел знакомую хищную птицу — медленно опускаясь, белый гриф парил в потоке света, уходившем в бездонную небесную высь. Птица с величественно распростёртыми крыльями скользнула вниз и замерла на гребне сверкающего вала — так, будто опиралась на лучи рассвета.

Этого знака он и ждал!

Как в дурмане, полностью лишившем его власти над своими мыслями и чувствами, перед ним промелькнула череда видений. То, что продолжалось лишь секунды, превосходило все человеческие представления о времени и пространстве. Светящийся перст соскользнул с клинка и растворился в будничном рассвете. И тут же белый гриф исчез со скоростью, способной перехватить дух у всякого, кто мог бы это увидеть.

Старец опустил меч, поднёс клинок к губам и убрал драгоценное оружие в ножны. Теперь он знал, что должен делать. Знал и то, что у него совсем немного времени. Им всем оставалось немного времени. Последняя в жизни миссия ждала его, и этой миссии предстояло стать самой главной. Поэтому Великая Тайна и взяла посвящённого хранителя под свою надёжную защиту.

— Что ты видел, abb'e [4]? — почтительно спросил старца один из слепых спутников.

—  Божье око, — ответил седовласый и опустился на колени, чтобы вознести молитву.

Чем ближе становились предрассветные сумерки, тем ожесточённее мамелюки обстреливали стены Аккона. Град снарядов из метательных машин обрушивался на участок внешней крепостной стены по обе стороны башни Святого Антуана.

Герольт фон Вайсенфельс ожесточённо бил мокрой верблюжьей шкурой по языкам пламени. Огонь, разлившийся по боевому ходу, — а эта тропа, идущая по верху крепостной стены, была достаточно широкой, чтобы на ней могли разминуться две простые телеги, — доходил защитникам крепости почти до груди. Пот проступил на лице Герольта. Кудрявые, коротко остриженные волосы песочного цвета слиплись с ватным подшлемником, защищавшим голову от тяжести шлема. Ему очень мешала перевязь с мечом на бедре. А железная кольчуга почти до колен под тамплиерской туникой без рукавов, охваченной кожаным поясом, выжимала из него последние силы в этой изнурительной битве с греческим огнём.

Справа от него с пламенем боролся тамплиер, которого Герольт знал лишь по его весьма меткому прозвищу — Вильгельм Шрам. Герольт старался не слушать истошных криков раненых, которых товарищи выносили из-под обстрела. Вместе с ещё одним рыцарем они втроём наступали на огонь, чтобы как можно скорее сбить коварное пламя, однако это им плохо удавалось.

Глиняный горшок с греческим огнём, заброшенный одной из почти двухсот метательных машин, которых к стенам Аккона доставил предводитель египтян-мамелюков султан эль-Ашраф Халил, разбился об угол башни на внешней стороне крепостной стены. При этом пламя охватило не только деревянную галерею на западной стороне. Дьявольская начинка горшка попала в боевой ход и залила его чуть ли не наполовину. Не каждому удалось убежать от горящей жидкости.

— Крепче! Крепче бей по нему! — кричал один из командиров ордена иоаннитов, которые отвечали за оборону этого участка укреплений Иоаннитов называли «черными рыцарями» за их черные балахоны с белыми крестами. — И где эти чёртовы туркополи [5]с песком?

— Хороший вопрос, черноризец! — злобно прохрипел Вильгельм-Шрам рядом с Герольтом. — Без песка мы с проклятым греческим огнём не справимся, хотя пот у меня с лица градом катит. Чума на этих неверных огнеметателей! Чтобы лопнули канаты их машин! Чтобы у них рычаги сгнили!

Наконец темнокожие туркополи с вёдрами песка примчались на сходни. Рыцари, пытавшиеся погасить упрямый огонь мокрыми шкурами, с облегчением отбежали. Поспешность была крайне необходима — в любой момент на этот участок стены мог упасть новый снаряд. Некоторые из гигантских камнемётов и катапульт оправдывали свои названия — «Бешеная» или «Длиннорукая». С помощью этих машин-великанов мамелюки не только обстреливали крепости толстопузыми глиняными горшками с греческим огнём, но и бросали с убийственной точностью многопудовые обломки скал. Даже лёгкие катапульты могли постепенно пробить самые толстые стены и сделать в них достаточно широкие проходы для того, чтобы в крепость ворвалась пехота.

Обстрел Аккона и его укреплений в эту ночь был особенно интенсивен. Направление главного удара пришлось на стену иоаннитов, которых ещё называли госпитальерами за их самоотверженную заботу о больных, и на участок возле башни Короля Гуго на северо-востоке внешнего кольца обороны. Мусульмане били из своих баллист почти без промаха.

— Дай нам Бог две тысячи тамплиеров под началом Ричарда Львиное Сердце [6]! — откликнулся кто-то из рыцарей-собратьев, сумевший, несмотря на суматоху в боевом ходе, услышать пожелание Вильгельма-Шрама. — Тогда мы отвоюем Иерусалим и все его крепости. А султана с его мамелюками прогоним туда, откуда он пришёл — в египетскую пустыню!

Герольт невольно улыбнулся.

— Да, явись Ричард Львиное Сердце под стены Аккона, да ещё с двумя тысячами хорошо вооружённых тамплиеров в придачу, застучали бы у мамелюков зубы от страха!

— Но кости старого рубаки уже почти сто лет лежат в могиле! — сухо возразил Вильгельм-Шрам. — К тому же Утремер [7]никогда не видел больше тысячи тамплиеров сразу! И не забудь, что Ричарду Львиное Сердце в боях тоже не всегда везло.

— Да, славу спасения Аккона от осквернения неверными нам, конечно, ни с кем делить не придётся! — вмешался четвёртый тамплиер с явным выговором француза из Нормандии. Вместо обычного у тамплиеров шлема с прорезями для глаз у него был гораздо более лёгкий и просторный шлем с длинной защитной полосой для носа, который открывал на редкость благородные черты лица с иссиня-чёрной бородкой. С затылочной части шлема на плечи француза опускалась дополнительная защита — короткое железное кружево.

Вильгельм-Шрам насмешливо взглянул на него:

— Да что ты говоришь, Морис! Non nobis, Domine, sed nomini tuo da gloriam! [8]Мы ведь так клялись, не правда ли?