Читаем Библия Раджниша. Том 4. Книга 1 онлайн бесплатно
Человек не знает, на что он способен, до тех пор, пока ему ни приходится осознать это.
Это напоминает маленького птенца. Птенец, сидящий в укрытии, сооруженном его матерью и отцом, наблюдает, как они летают, и видит, какое удовольствие они получают от полета. Ему самому хотелось бы так же летать, парить в бескрайнем небе, под солнцем. Когда он видит, как они взмывают ввысь, двигаясь вместе с ветром, в нем также возникает огромное желание. Но он не знает, что способен на такой же полет, на такое же удовольствие, на такой же танец. Он даже не знает, что у него есть крылья.
Матери и отцу требуется немного времени, чтобы убедить его. И они имеют определенную методологию, чтобы убедить его. Мать может сидеть немного выше, на другой ветке, и звать свое дитя. Дитя пытается лететь, но боится, что может упасть. Мать же продолжает звать его; это придает ему уверенность. Иногда отцу приходится даже выталкивать его из укрытия. Птенец боится, он волнуется, но одно уже несомненно: впервые он узнает, что у него есть крылья.
Он взмахивает крыльями. Он не знает, как надо летать, но его мать недалеко; ему удается достигнуть ее — чудо свершилось. Теперь призыв матери будет исходить с другого дерева, а затем призыв будет исходить из отдаленного леса. Но если он знает, что у него есть крылья, то расстояния не имеют значения. Со временем матери уже не надо звать его, а отцу не надо его выталкивать.
В один прекрасный день он просто говорит отцу и матери «до свидания», улетает и никогда больше не возвращается. Он сам по себе становится личностью.
Все то, что вы видите во мне, чувствуете во мне, — есть в вас, но только как потенциал.
Никто не позвал вас, находясь от вас на расстоянии, и не придал вам уверенности в том, что у вас есть крылья. Никто не подтолкнул вас; естественно, вначале вам показалось бы, что такой человек — ваш враг, толкающий вас навстречу смерти — вы упадете! Но до тех пор, пока вас не толкнули и вы не увидели, что, взмахивая крыльями, вы держитесь в воздухе и не падаете… Тогда огромный потенциал становится реальностью: вы впервые видите, что сами способны летать. Теперь это больше не мечта, и вы осознаете это.
Проблема в том, что человек не такой проворный, как птицы, и что ребенка еще надо заставить осознать свои потенциальные возможности.
Несчастье человека в том, что отец не заинтересован в потенциальных возможностях своего ребенка. Он заинтересован во вложении своего собственного капитала. Он хотел бы, чтобы ребенок стал частью его бизнеса, его религии, его политики, его идеологии. Мать не заинтересована в развитии ребенка, поскольку это — неизвестный фактор. Все не так просто, как у птиц; человек — сложное существо, многостороннее. Ребенок способен стать кем угодно, но мать имеет свое собственное капиталовложение — ей хотелось бы, чтобы ее ребенок стал кем-то особенным.
Родители человека по причине своих собственных капиталовложений — бизнеса, политики, религии, философии — менее заинтересованы в потенциальных возможностях своего ребенка. Они больше заинтересованы в том, как сформировать ребенка, чтобы он соответствовал их миру, стал уважаемым человеком в их мире, чтобы он не был отверженным, не был неприспособленным.
Все это вытекает из добрых намерений, но результат — не так хорош. Это почти похоже на избиение младенца, на уничтожение, на убийство его. Большинство его потенциальных возможностей навсегда останутся только потенциальными возможностями. Он даже никогда не узнает, какие сокровища он нес в себе всю жизнь. Он умрет, а эти сокровища так и останутся нераскрытыми.
Всю свою жизнь он жил по указке других: он жил чужою жизнью. Он улыбался, потому что от него этого ждали; он уважал людей, потому что его этому научили. Он ходил в церковь, в синагогу, в храм, потому что туда ходили его родители, все вокруг ходили туда. Это надо было делать, так он был воспитан.
Со мной же что-то пошло не так с самого начала.
Причина была в том, что в течение семи лет я не жил вместе с моими родителями, я жил с дедушкой и бабушкой по материнской линии. Эти два старых человека не думали о капиталовложении — они просто любили меня. Они прекрасно знали, что рано или поздно я уйду, я был только гостем. Не начинайте вкладывать капитал в гостя — завтра утром он уйдет. Они действовали не так, как действуют родители. Вот почему со мной было все иначе.
Они предоставили мне полную свободу, чтобы я мог быть самим собой, так как у них не было желания формировать мой характер. В действительности, они хотели, чтобы я вернулся к своим родителям и чтобы я стал тем, кем они хотели меня видеть. Мой дедушка по материнской линии, действительно, говорил мне много раз: «Наше единственное желание — это вернуть тебя твоим родителям такой же чистой грифельной доской, какой они дали тебя нам. Мы ничего не хотим писать на тебе. Кто знает? Ведь это может противоречить желаниям твоих родителей. Ты принадлежишь им, для нас ты — гость: все, что мы можем дать тебе, — это свобода, наша любовь и место, где ты можешь расти».
Но первые семь лет жизни — самые важные; потом никогда у вас не будет столько возможностей. Эти семь лет определяют ваши последующие семьдесят лет, весь фундамент закладывается за эти семь лет. Поэтому, по странному стечению обстоятельств, меня уберегли от моих родителей, а к тому времени, когда я сблизился с ними, я был почти самостоятельным, я уже летал. Я знал, что у меня есть крылья. Я знал, что мне не нужна ничья помощь, чтобы заставить меня летать. Я знал, что все небо — мое.
Я никогда не просил, чтобы мной руководили, а если мной начинали руководить, я всегда резко отвечал: «Это оскорбительно. Вы думаете, что я не могу сам справиться? Я прекрасно понимаю, что предоставление такого руководства не является плохим намерением, — за это я благодарен вам, — но вы не понимаете одну вещь: я способен сам все сделать. Только дайте мне возможность доказать свой характер. Не вмешивайтесь».
За эти семь лет я стал поистине большим индивидуалистом: твердым орешком. Теперь меня невозможно было сбить с толку.
Обычно я проходил через магазин своего отца, так как магазин был в передней части дома, а в задней части проживала наша семья. Так бывает в Индии: жилье и магазин находятся в одном здании, поэтому со всем очень легко управляться. Обычно я проходил через магазин своего отца с закрытыми глазами.
Он спросил меня: «Странно. Когда ты идешь через магазин в дом или из дома, — а надо было пройти всего двенадцать футов, — твои глаза всегда закрыты. Какой ритуал ты соблюдаешь?»
Я сказал: «Я делаю так просто для того, чтобы этот магазин не уничтожил меня, как он уничтожил вас. Я вообще не хочу его видеть; он меня абсолютно не интересует, совершенно не интересует». А это был один из прекраснейших магазинов одежды в городе — там были самые лучшие материалы, — но я никогда не смотрел на них, я просто закрывал глаза и проходил мимо.
Он сказал: «Вреда не будет, если ты откроешь глаза».
Я сказал: «Как знать — ведь можно прийти в отчаяние. Я не хочу ни от чего приходить в отчаяние».
Естественно, он хотел, чтобы я, — а я был его старшим сыном, — помогал ему. Он хотел, чтобы я, закончив свое образование, приехал и занялся магазином. С магазином он управлялся хорошо; постепенно магазин стал довольно большим. Он сказал: «Конечно, кто же еще будет присматривать за ним? Я буду стареть; ты хочешь, чтобы я постоянно находился там?»
Я сказал: «Нет, не хочу, но вы можете отойти от дел. У вас есть младшие братья, которые заинтересованы в этом магазине, даже слишком заинтересованы — они боятся, что вы можете передать магазин мне. Я говорил им: ‘Не бойтесь меня; я вам не конкурент’. Передайте этот магазин вашим младшим братьям».
Но в Индии существует такая традиция, что старший сын наследует все. Мой отец был старшим сыном своего отца; он унаследовал все. Теперь я должен был заботиться обо всем его имуществе. Естественно, он беспокоился… но выхода не было. Он всячески старался как-то заинтересовать меня.
Он говорил мне: «Даже если ты станешь врачом, ты за целый месяц не сможешь заработать столько, сколько я могу заработать за один день. Если ты станешь инженером, какое жалование ты собираешься получать? Если ты станешь профессором — я могу без проблем нанять твоих профессоров. А ты знаешь, что сейчас тысячи безработных выпускников университетов, аспирантов, докторов философии?»
Вначале он пытался убедить меня не поступать в университет, так как очень боялся, что вдали от дома за шесть лет я стану совершенно независимым. И, кроме того, он не сможет присматривать за мной. Он уже сожалел, что на семь лет оставил меня с родителями моей матери.
Я сказал ему: «Не бойтесь. Что должно было случиться, уже случилось: я действительно выпускник учебного заведения. Те семь лет… Чтобы испортить меня, университет не нужен; я полностью испорчен, я — вне вашего влияния. А эти средства убеждения — жалование, уважение, деньги — я, вообще, не ценю их. И я не собираюсь становиться врачом или инженером, поэтому не беспокойтесь. В действительности, всю свою жизнь я собираюсь оставаться бродягой».
Он сказал: «Это еще хуже! Лучше уж ты станешь инженером или врачом, но бродягой? Это — новая профессия. Надо же додуматься до этого! Ты хочешь стать бродягой! Даже те, кто являются бродягами, чувствуют себя оскорбленными, когда им говорят: ‘Ты — бродяга’. А ты говоришь своему собственному отцу, что всю свою жизнь ты хочешь быть просто бродягой».
Я сказал: «Именно так и будет».
Затем он начал говорить: «Тогда почему ты хочешь поступить в университет?»
Я сказал: «Я хочу быть образованным бродягой, а не бродягой по слабости характера. Я ничего не хочу делать в своей жизни по слабости характера: я не смог бы стать кем-нибудь; вот почему я — бродяга: это — не мой путь. Прежде всего, я хочу доказать миру, что могу стать тем, кем хочу, поэтому я делаю выбор и хочу стать бродягой — в силу своего твердого характера. Кроме того, можно быть респектабельным, даже если ты — бродяга, так как респектабельность ничего не имеет общего с призванием, профессией; респектабельность зависит от того, как ты действуешь в силу своего характера, чистоты, разума».
«Поэтому будьте совершенно уверены, что я поступаю в университет не для того, чтобы затем найти какую-то хорошую работу; я рожден не для того, чтобы делать такие глупые вещи. Существует множество людей, которые делают такие вещи. Но культурный, умудренный опытом, образованный бродяга — вот что так нужно, ведь такого вы не найдете вокруг. Бродяги существуют, но это просто третьесортные люди, они — неудачники. Вначале я хочу добиться полного успеха, а затем отбросить весь этот успех и стать просто бродягой».
Он сказал: «Я не могу понять твою логику, но если ты решил стать бродягой, я знаю, что нет способа изменить тебя».
Те семь лет… он снова и снова напоминал мне: «Это была основная наша ошибка. Было время, когда мы могли бы постараться сделать из тебя что-то ценное. Но твои Нана и Нани, эти двое старичков, полностью тебя испортили».
А после смерти моего Наны моя Нани никогда больше не возвращалась в деревню; она была очень расстроена. Я был близко знаком с тысячами супружеских пар, поскольку я останавливался во многих семьях во время моих странствий по Индии, но я никогда не встречал кого-либо, кого можно было сравнить с этими двумя стариками: они по-настоящему любили друг друга.
Когда мой Нана умер, моя Нани — моя бабушка по материнской линии — хотела умереть вместе с ним. Было очень трудно предохранить ее от этого. Она хотела быть на погребальном костре вместе со своим мужем. Она сказала: «Моя жизнь прошла — какой смысл теперь жить?» Каждый старался, а к этому времени… Это старинная традиция в Индии, которая называется
Слово «сатти» означает женщину, которая живая восходит на погребальный костер вместе со своим умершим мужем. Слово «сатти» означает «истинность».
С точки зрения человека Запада это выглядело почти как самоубийство; и без преувеличения так оно и было. И для девяноста девяти процентов женщин, ставших «сатти», единственным выходом было самоубийство. Но для одного процента женщин я не могу сказать, что это было самоубийством. Для одного процента женщин жить без человека, которого они беззаветно любили и без которого они не мыслили ни секунды своего существования, последующая их жизнь была самоубийством.
Но закон слеп и не может сделать такого тонкого различия. То, что видели англичане, было, действительно, ужасным и должно было быть остановлено. Один процент женщин шли на погребальный костер добровольно. Но это стало событием, вызывающим такое уважение, что любая женщина, которая не желала исполнить это… а это был, действительно, очень мучительный, ужасный способ смерти — восхождение живьем на погребальный костер!
Девяносто девять процентов женщин не желали этого делать, но их семьи чувствовали себя неловко, так как это означало, что женщина никогда самозабвенно не любила своего мужа. Это было бы причиной осуждения всей семьи: честь всей семьи была бы поставлена на карту. Поэтому люди принуждали женщину к этому; и была создана такая атмосфера, при которой невозможно было определить, была ли женщина вынуждена совершить это. Без сомнения, она находилась в ужасном состоянии, в большом шоке.
