Читаем Воспоминания бабушки. Очерки культурной истории евреев России в XIX в. онлайн бесплатно

К сожалению, еврейская литература располагает очень немногими сочинениями в жанре мемуаров.

В России мне известно только одно подобное сочинение — «Записки еврея» Григория Исааковича Богрова[1]. К этой книге, позволившей нам глубоко и внимательно заглянуть в жизнь евреев России начала прошлого столетия, по праву примыкают мемуары Полины Венгеровой о важнейших эпизодах большого переходного периода — времени, когда просвещение среди евреев России начало рассеивать предрассудки, омрачавшие до тех пор отношение к российскому еврейству. Это было странное, интересное, переменчивое время, история которого еще не написана и будет написана не прежде, чем возникнет целый ряд именно таких мемуаров. В «Воспоминаниях бабушки» сочетаются сердечная любовь и великий пиетет, редкостная искренность и достоверность, мягкий юмор и тонкая деликатность.

В последние годы российские евреи привлекли к себе большое внимание. Их судьбы и страдания вызвали участие всего культурного мира, усилился интерес и к их характерным особенностям, к их истории и литературе. И только теперь к широким кругам публики пришло понимание того, какое огромное богатство фантазии и образованности, поэтичности и одаренности накопилось в еврейских местечках и еврейских закоулках необъятной царской империи. Эти сокровища ожидают своих поэтов и художников, которые сумеют поднять их на поверхность общественной жизни.

Размышляя о культурной работе, которую столь наглядно описывают нам мемуары Полины Венгеровой, волей-неволей вспоминаешь Николая Гоголя и его классический роман «Мертвые души». Кибитка с героем мчится по необозримой равнине и исчезает в туманной дали. «Не так ли и ты, Русь…»

Чуткое ухо, возможно, уловит на страницах этих мемуаров частичный ответ, а внимательный наблюдатель поймет, чем объясняется быстрое развитие евреев России от мрачных предрассудков и заскорузлой неподвижности к светлым огням просвещения и внутренней свободы.

Тогда и будет выполнена задача этой книги, которой я выражаю свои наилучшие пожелания на ее пути к общественности.

Мое старое сердце полно глубокой признательности и благодарности. Я рада, что скромная книжка моих воспоминаний столь неожиданно нашла хороший прием, что моя дрожащая рука должна сегодня взяться за перо, чтобы набросать несколько напутственных слов к ее второму изданию. Пусть же и этот томик обретет читателей и доставит им удовольствие. Эта радость согреет и позолотит закат моей бурной жизни и станет лучшей наградой моим разнообразным и тяжким трудам.

Вдохновленная приемом, который публика оказала первому тому, я с радостью приступаю к изданию второго тома моих воспоминаний. Я хочу изобразить прошлое достоверно и безыскусно — так, как оно еще и сегодня живет в моей душе и памяти. Я продолжаю прясть нить моей повести, и картины невозвратных лет снова проходят передо мной. Не хочу думать о том, что из этого должна получиться книга. Просто усаживаюсь поудобнее в своем старом кресле и рассказываю: о своей помолвке, о том, как год ждала суженого, как мы сыграли свадьбу и что было потом.

Заметки этого тома еще несут на себе отпечаток той радостной атмосферы, которая окружала меня в годы юности. Моя помолвка, свадьба и первые годы счастливого замужества еще приходятся на золотой век, когда еврейская семья и брак строились на прочном фундаменте любви, верности и дружбы.

Но старые времена миновали, а с ними — во многом — и красота и величие еврейской жизни. Новые времена принесли с собой новые нравы. Зазвучали другие струны, и постепенно сформировались другие ценности.

Дух времени разрушил патриархально-созерцательную семейную жизнь евреев и разверз пропасть между старыми и молодыми.

Но я благодарю Бога за то, что Ему угодно было позволить мне дожить до этого дня, услышать, как пробил час великого поворота в еврейской жизни, возрождения любви к Сиону, сражения за осиротевшую молодежь. В первых же звуках мое старое сердце узнало великую еврейскую мелодию, умолкнувшую так давно, а некогда звучавшую так глубоко и мощно…

Что ж, отправляйтесь в мир, мои листки. Вы были мне утешением и сокровищем, когда над моей родиной сгустились грозовые тучи и из них выглянули жуткие призраки Средневековья. Одинокая, оставленная всеми старуха, я нашла приют в другой стране, у моих сестер Кати и Лены в Гейдельберге. Любовь не кончается. Когда-то я ухаживала за Леной во время ее болезни, брала на себя ее заботы. И вот теперь она приютила меня. Моей родиной стал большой четырехугольный стол в ее комнате, на котором лежали мои записи, жалкие остатки богатой жизни. Но над ними мерцал мягкий отсвет прошедших дней.

Память приподняла каменное надгробие с могилы времени и пробудила прошлое к новому бытию. Помнишь, Лена, как часто мы встречали смехом гримасы судьбы? Сколько было возвышенных мыслей, брошенных в лицо злобе дня, сколько глупых слез туманило наши глаза…

Ну что ж, отправляйтесь в мир, мои листки! Вы родились из любви, любовь хранила вас в годы моих странствий. Донесите же и вы эту любовь к народной старине моим юным братьям и сестрам!..

Достанет ли у вас сил передать им мое благословение — не знаю. Но так хотелось бы надеяться. И я надеюсь, не боясь упреков в тщеславии, ибо человек, полюбивший мои воспоминания, разделял мою надежду.

Безвременно ушедший от нас доктор Карпелес, добрейший и ученейший человек, написал мне два письма, второе незадолго до смерти.

Быть может, его пером водила простая учтивость по отношению к очень старой женщине, но я все-таки позволю себе привести их.

Я была тихим ребенком, и каждое радостное и печальное событие в моем окружении производило на меня глубокое впечатление. Многое отпечаталось в памяти словно на воске, так что я и теперь сохраняю совершенную ясность воспоминаний. Все события так четко и живо стоят у меня перед глазами, словно они произошли вчера. С каждым годом во мне росло желание описать свои переживания и наблюдения, и вот сейчас собранный мной богатый материал дарит мне самые прекрасные минуты, скрашивая одиночество старости. Те часы, когда я со слезами на глазах или с тайной усмешкой листаю или перечитываю эти заметки, становятся для меня праздником. Я больше не одна, я среди дорогих и близких мне людей. Перед моим мысленным взором как в калейдоскопе проходят семь десятилетий бури и натиска, прошлое становится живым настоящим: веселое беззаботное детство в родительском доме, более серьезные картины последующих лет, печали и радости тогдашней жизни евреев, многие домашние сцены. Эти воспоминания помогают мне пережить тяжесть одиночества и горечь разочарований, которых не удается избежать, пожалуй, ни одному человеку на свете.

В такие часы в мое старое сердце закрадывается надежда, что, может быть, и другим пригодится моя работа, что не напрасно я тщательно собрала пожелтевшие страницы, на которых описала важные события и огромные изменения в культурной жизни еврейского общества в Литве[6] сороковых-пятидесятых годов прошлого столетия. Возможно, нынешней молодежи будет интересно узнать, какой была прежняя жизнь.

Я буду достаточно вознаграждена, если хоть в чем-то помогу хотя бы одному из моих читателей.

Я родилась в начале тридцатых годов прошлого века в литовском городе Бобруйске. Родители мои, люди умные и порядочные, воспитали меня в духе строгой религиозности. Наблюдая те изменения, которые претерпела еврейская семейная жизнь под влиянием европейского образования, я имела возможность сравнить, как легко решалась задача воспитания нашими родителями и какой трудной она оказалась для следующего — моего — поколения. Мы знакомились с немецкой и польской литературой, с великим рвением штудировали Библию и Пророков, гордились своей религией и традицией и ощущали глубинную связь с нашим народом. Поэзия пророков навсегда запечатлевалась в доверчивом детском сердце и взращивала в душе целомудрие и чистоту, заряжала ее на будущее страстностью и восторгом. Но каким тяжелым оказалось для нас время великого перелома — шестидесятые-семидесятые годы прошлого столетия! Мы, разумеется, приобщились в какой-то мере к европейскому образованию, но в нем то и дело обнаруживались зияющие пробелы. Мы смутно ощущали, что предстоит подняться на еще более высокие ступени, и, напрягая все силы, пытались возместить недостающее и нагнать упущенное — на наших детях. К сожалению, в своем излишнем рвении мы упускали из виду конечную цель и забывали о мудрой умеренности. Так что мы сами повинны в той пропасти, которая пролегла между нами и нашими детьми, в их отчуждении от отчего дома.

Если для нас святой и нерушимой заповедью было послушание родителям, то теперь нам пришлось слушаться своих детей, полностью подчиниться их воле. Они потребовали от нас того же, чего когда-то требовали наши родители: помалкивать, сидеть тихо и не жаловаться, даже если приходится очень трудно и будет еще труднее, чем прежде!

Если раньше мы с почтением и благоговением слушали рассказы о жизненных перипетиях и опыте наших родителей, то теперь мы молчим и с гордостью внимаем нашим детям, толкующим о своей жизни и своих идеалах. Эта подчиненность, это восхищение нашими детьми превращают их в эгоистов, в тиранов. Такова оборотная сторона медали — европейской культуры, усваиваемой евреями в России, где ни одно другое племя так быстро и бесповоротно не отреклось от всего, не отринуло всех воспоминаний о прошлом, не отказалось от своей религии и всей традиции.

Нашим детям было легче, чем нам, достичь высокой образованности, и мы глядели на это с радостью и удовлетворением, ведь это мы, мы сами, подчас ценою тяжелых жертв, проторили им путь и устранили с него все препятствия, а они пришли на готовое. У них были гувернантки, детские сады, молодежные библиотеки, детские театры, праздники и подобающие развлечения, а нам все это заменял двор родительского дома, где мы толклись со всеми без разбора бедными соседскими ребятишками. Задрав на голову юбчонки, мы прыгали и пели:

Какая огромная разница!

Вот эти-то преобразования я и попыталась описать в моей книжке. Прошу читателей проявить снисхождение. Я не писательница и не хочу выдавать себя за таковую. Я прошу только отнестись к этим заметкам как к сочинению старой одинокой женщины, которая на закате дней просто рассказывает о том, что ей довелось испытать и пережить в свое богатое событиями время.

Я не сомневаюсь, что современным молодым людям моя семейная хроника покажется покрытой густым слоем пыли или налетом плесени. И все-таки надеюсь, что знание тогдашней жизни евреев, далекой от нынешней, как небо от земли, заинтересует тех, кто любит погружаться в прошлое, чтобы сверять и сравнивать его с настоящим.

Что ж, я рискую публиковать свою книжку. Прежде чем посылать в мир это духовное дитя старухи — бензекуним[7], как говорят евреи, не могу не поблагодарить свою подругу, Луизу Флакс-Фокшано, за ее доброту и великодушную поддержку.

Мой отец имел обыкновение зимой и летом вставать в четыре часа утра. Он строго следил за тем, чтобы не удаляться от постели дальше чем на четыре локтя, пока не вымоет руки. Прежде чем поднести ко рту первый кусок, он благочестиво творил утренние молитвы, а потом удалялся к себе в кабинет. Там вдоль стен стояло множество ящиков, где стоймя хранились многочисленные фолианты Талмуда[8], изданные в разном виде и в разное время. С ними мирно соседствовали другие талмудические сочинения и литература на древнееврейском языке. Среди них имелись редкие старопечатные книги, которыми отец очень гордился. Кроме письменного стола, в кабинете находился высокий узкий стол — штендер[9], а перед ним стул с высокой спинкой и скамеечка для ног.

Итак, мой отец удалялся к себе в кабинет, поудобнее усаживался на стул, придвигал поближе уже зажженные слугой свечи и раскрывал огромный том, ожидавший его уже с вечера. Покачиваясь в привычном ритме «распева»[10], он начинал «учиться». Так проходило время до семи утра. Потом он выпивал свой чай и шел в синагогу к утренней молитве.