Читаем Смерть в бриллиантах онлайн бесплатно

Нам необходима доблесть, которую мы противопоставим губительному влиянию циников; мы покажем миру, что будущее нас не страшит. Во все времена легко ненавидеть и разрушать. Созидать же и взращивать – куда трудней… Я не могу вести вас в битву, не могу писать законы или вершить правосудие, но я могу другое – отдать свое сердце и свою верность нашим древним островам и всем народам братского Содружества наций. рождественская речь королевы, 1957

Серия «Следствие ведет Ее величество»

Her Majesty the Queen Investigates

S.J. Bennett

A Death in Diamond

This edition is published by arrangement with Greyhound Literary Agents and The Van Lear Agency LLC

Перевод с английского

Полины Якушевой

© S. J. Bennett, 2024

© П. Якушева, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

часть первая Vive la Reine [1] Париж, апрель 1957 года глава 1 Королева сразу поняла, что совершила, фигурально выражаясь, фатальную ошибку. – Mais bien sûr, Madame. Ça arrive [2] . Во время ужина при свечах в Лувре, посвященного второму дню ее первого государственного визита во Францию, она обмолвилась – быть может, с оттенком легкой тоски, – что никогда не видела “Мону Лизу”. Зал Кариатид был битком набит. Здесь был le tout-Paris [3] . Все до единого министры и видные сановники в элегантных костюмах и хозяйки великосветских салонов в роскошных туалетах собрались здесь, плечом к плечу, чтобы поглазеть на королеву. Однако, если не считать странной статуи и потолочной росписи, ей пока не довелось увидеть здесь никакого искусства. После краткого совещания с руководством музея двое служащих внесли в зал картину Леонардо в массивной позолоченной раме. Ее прислонили к стулу, чтобы королеве было лучше видно, и это был необыкновенный момент: те самые глаза смотрели на нее непроницаемым взглядом из-под тяжелых век. Изображение было настолько знакомо по репродукциям, что встреча с подлинником повергала в изумление. На мгновение королева почувствовала то, что, должно быть, чувствовали люди, оказываясь лицом к лицу с ней . Вблизи портрет, отягощенный слишком большим грузом ожиданий, оказался удивительно человечным. За знаменитыми глазами королева увидела молодую женщину, прекрасно владеющую собой и немного смущенную тем, что за ней наблюдают. “Я понимаю, что ты чувствуешь”, – подумала она. Восхищаясь мастерством художника, она все же не могла сосредоточиться, окруженная людьми, которые жадно ловили ее реакцию. – C'est merveilleux, n'est-ce pas? [4] – сказала она, отлично понимая, что это явное преуменьшение. Вскоре, когда они перешли в очередной роскошный зал, где к ним присоединилась очередная толпа знатных и влиятельных особ, королева оказалась в центре еще более пристального внимания. Сотни людей теснились, желая приветствовать ее, толкались локтями, метя в затянутые корсетами талии, и отпихивали друг друга в борьбе за местечко с лучшим обзором. В какой-то момент толпа хлынула вперед волной, и королева ощутила ее давление. Ее обступили со всех сторон, не давая свободно вздохнуть. На мгновение ей сделалось почти страшно. Популярность приятна, но сейчас она была бы благодарна, если бы к концу вечера сохранила в неприкосновенности костюм и собственные бока. Подумав, что сказала бы ее бабушка, королева Мария, она собралась с духом и напустила на себя безмятежный вид. Ее взгляд скользнул по морю оживленных лиц, и королеве в глаза бросились два из них. Обладатель первого смотрел не прямо на нее, а на кого-то в толпе позади с неприкрытым выражением отвращения и мелькнувшей в глазах жгучей ненавистью. Королева встречала такой взгляд всего несколько раз – подростком в Виндзоре, когда офицеры или их родственники описывали самые жестокие зверства военных времен. Она знала хозяина этого лица и его историю и догадывалась, кому предназначался взгляд. Другой мужчина оглядывал зал с нескрываемым презрением, поджав губы. Наконец его взгляд нашел ее собственный, и лицо мгновенно утратило всякое выражение. Но королева успела увидеть достаточно. Это лицо она знала очень хорошо. По возвращении домой ей предстояла работа – ясно, что кто-то из близкого круга пытался сорвать королевский визит. Ответные действия будут непростыми и окруженными тайной – королева не знала, кому может доверять. В машине по дороге в британское посольство она сказала Филипу: – Ты заметил, сегодня подавали устрицы? – Да, и отличные. – Он ответил жене понимающей улыбкой, прежде чем слегка нахмуриться. – Хотя мне показалось, что ты не оценила. Ты их вообще попробовала? – Нет. Вообще-то я их очень люблю. – Она ответила ему такой же улыбкой. – Просто не могу их есть за границей. – Думаю, как раз в этой области мы можем доверять лягушатникам. Вряд ли они попытаются тебя отравить. А устрицы у них лучше, чем у кого бы то ни было. Испокон веков. – Я не сомневаюсь. Дело не в французах, а в самих устрицах. Никогда не знаешь. А расстройство желудка стало бы катастрофой. – Полагаю, ты права. Жаль. Они были первоклассные. Королева поправила на плече мех и взглянула на мерцающие огни площади Согласия. Скоро они будут в посольстве. Ей нравилась эта величественная площадь у реки, нравились классический фасад отеля “Крийон”, древний обелиск с золоченой верхушкой и царящая здесь особая атмосфера. Но память упорно возвращала ее к тому факту, что именно здесь были обезглавлены король и его семья. Стоило ли говорить Филипу, о чем она на самом деле думает? Лимузин очертил край площади и свернул на улицу Руайаль. В последний раз они с мужем были здесь в сорок восьмом, она уже носила Чарльза. Да, двадцать два года, недавний брак и безнадежная влюбленность, первый Париж и люди вокруг, как на карнавале, еще опьяненные радостью Освобождения… Ах, какая это была поездка. Два дня назад, перед визитом, она и надеяться не могла, что подобный опыт повторится, – теперь, когда ей тридцать лет, у нее двое детей, на ней лежит бремя государственных забот и ей докучают бесконечные беспочвенные сплетни о ее семейной жизни, которые приходится терпеть. Но парижане, собравшиеся на улицах, вели себя все так же восторженно. Королева была необычайно тронута. Филип прав: маловероятно, что кто-то пытался ее отравить или навредить ей, подсунув несвежую huître [5] . И все же… Королева не просила в заграничных поездках о многом. Она располагала крепким здоровьем и завидной выносливостью, была готова следовать изматывающему графику и ела почти все, что ей подавали. Однако редким, но твердым исключением оставались морепродукты. Невозможно исполнять свои обязанности, согнувшись пополам от кишечных спазмов – ее личный секретариат всегда четко об этом предупреждал. Тем не менее прошлым вечером ей подали шесть устриц à la sauce mignonette avec fraises et champagne [6] , словно и не было никаких уведомлений. Было бы легко списать произошедшее на обычную неразбериху. Мелкие накладки случались постоянно и неизбежно и обычно давали повод посмеяться. Но был еще инцидент с пропавшей речью. Сутки назад ее ответ на тост президента Франции должен был стать pièce de résistance [7] первого дня визита. Это служило бы напоминанием о том, что королева свободно говорит по-французски, и прозвучало бы гимном Entente cordiale [8] , связавшему две нации, чьи совместные жертвы позволили выиграть войну. Этот короткий текст готовили неделями, и королева старательно его репетировала. А за час до отбытия в Елисейский дворец к ней подошел личный секретарь, бледный как смерть, и сообщил, что текст исчез, вместе со всеми копиями и черновиками. Секретарь и посол отчаянно пытались набросать его заново, но она знала – это будет не то. Существовал огромный риск, что неподготовленные фразы, произнесенные на неродном языке, лишат речь большей части выразительности. Но королева вспомнила, что по счастливой случайности одна из поздних версий оригинала, написанного на безупречном французском с использованием идиом, вернулась из машинописного бюро Букингемского дворца с парой превосходных правок. Королеве пришло в голову, что ее секретарь могла сохранить копию черновика. Так и оказалось: пятьдесят минут спустя девушка уже диктовала по телефону текст личному секретарю королевы. Катастрофу удалось предотвратить. Потерю оригинала можно было бы списать на невезение. Но пропажа всех копий и черновиков? Серьезно? И вот, в дополнение к едва не случившемуся конфузу, этот откровенно враждебный взгляд из толпы, теснившейся вокруг нее в Лувре. Он проливал на происходящее новый свет. Кто-то определенно не желал успеха монаршего визита. Кто-то из ее собственного круга. Кто-то, кому она безоговорочно доверяла – до сегодняшнего вечера. Королева отдавала себе отчет, что подобные улики – пропавшие черновики, нежданно поданные морепродукты и недобрые взгляды – легко объяснить чрезмерной впечатлительностью молодой матери или усталостью после двух насыщенных событиями дней визита, что и породило нездоровую подозрительность. Она не могла позволить ее себе – визит был слишком важен. В любом случае, что она или Филип могли сделать сию минуту? Когда машина сворачивала налево, на улицу Фобур-Сент-Оноре, королева решила пока оставить свои подозрения при себе. глава 2 – Прекрасная работа, Ваше Величество, – приветствовал ее на следующее утро личный секретарь с легким оттенком снисходительности. – Полагаю, мы можем отметить вчерашний вечер как очередной успех. – Благодарю, Хью. Было немного тесновато. Временами казалось, что меня сейчас проглотят целиком. Сэр Хью Массон улыбнулся, словно ее замечание было шуткой. Ему не доводилось оказываться под шквалом всеобщего внимания. Этим утром трое главных ее помощников в полосатых костюмах аккуратно выстроились перед ней в резиденции посла, готовые обсудить предстоящий день. Вместе с сэром Хью здесь были майор Майлз Уркхарт, заместитель личного секретаря, и пресс-секретарь Джереми Раднор-Милн. Надежные, достойные доверия, они возглавляли список традиционных “усатых мужей”, как называл их Филип, – собирательный термин для старой гвардии, доставшейся королеве от отца. Солидные седые бакенбарды сэра Хью Массона гармонировали с большими очками в черной оправе, подчеркивая его склонность к книжной учености. – Премьер-министр просил передать, что он доволен тем, как проходит визит, мэм. Ваши вечерние платья пользуются особым успехом. Выбор французских лилий для отделки высоко оценили. – Мистер Хартнелл очень старался с вышивкой. – Приятно видеть, что британский дизайн конкурирует с французским, – весело добавил Майлз Уркхарт. – И, можно сказать, превосходит его. – Его рыжеватые усы щетинились от восторга и национальной гордости. Уркхарт был абсолютно и бесповоротно убежден, что британская монархия – лучшее государство в мире, способное решить почти любую проблему, даже в сфере мод. Королеве было непросто оправдывать столь высокие ожидания. – О, я бы не рискнула утверждать, что мы превосходим Диора и Бальмена, – возразила она, – но рада, что мы держимся достойно. – Начинаешь понимать, почему они хотели видеть вас главой государства. Она покачала головой: – Это было странно, не правда ли? Ей все еще казалось удивительным – и, надо сказать, не способствовало обузданию ожиданий Уркхарта, – что втайне ото всех, кроме британского премьер-министра и его ближайшего круга, французский премьер во время своего прошлогоднего визита действительно озвучил идею франко-британского союза с ней во главе. Предложение всех застало врасплох. – Они положили столько сил, чтобы избавиться от предыдущего короля, – добавила она. – Мистер Иден прав, что отказал. В любом случае у меня сложилось впечатление, что затея принадлежала исключительно месье Молле. С тех пор об этом никто не упоминал. Джереми Раднор-Милн рассмеялся чуть громче, чем следовало: – Ха! Вы прекрасно обошлись и без них, мэм. Франция в последнее время не покрыла себя славой. Они выглядят так, будто готовы уцепиться за любую соломинку, если мне позволено так выразиться. Пресс-секретарь носил тонкую черную полоску усов – как у актера Дэвида Нивена [9] – в попытке продемонстрировать военную лихость и изысканную утонченность. Как и Уркхарт, он выставлял напоказ свой патриотизм и, вероятно, намекал на злополучную прошлогоднюю попытку Франции сохранить контроль над Суэцким каналом, отправив туда войска. Однако Соединенное Королевство поступило точно так же и вышло из Суэцкого кризиса с таким же провальным результатом. Времена пушечной дипломатии, когда старые имперские державы могли отправиться куда угодно и решить проблемы за океаном небольшой демонстрацией силы, канули в лету. Теперь требовалось участие американцев, а поскольку мистер Эйзенхауэр предельно ясно дал понять, что ввязываться в суэцкую авантюру не намерен, французам и британцам пришлось с позором отступить. Мистер Иден из-за этого лишился поста премьер-министра. – Здесь все только и говорят, что о дружбе с фрицами, – покачав головой, заметил Уркхарт. – Тот новый римский договор. “Экономическое сообщество”, как они его называют. И не подумаешь, что Франция и Германия рвали друг другу глотки большую часть века. – Полагаю, именно этого они и пытаются избежать, – заметила королева. – Но я не уверена, что все поддерживают идею договора. – Она обратилась напрямую к личному секретарю: – Я хотела сказать вам, Хью, что граф де Лоншан совершенно не в восторге. Вы знаете его военную историю – через что его заставили пройти нацисты. А доклады говорят, что президент прислушивается к его мнению. – Откуда вы знаете, мэм? Кто вам сказал? – Я прочитала это у него на лице вчера вечером, – ответила королева. Это было первое из двух странных лиц, которые она заметила в Лувре. – Чистейшая ненависть, направленная на германского посла – тот стоял позади меня. Я знаю, что это был германский посол, потому что у него пахнет изо рта. Кто-то должен ему на это намекнуть. Не лучшая черта для дипломата. – Я передам эту информацию, – пообещал сэр Хью. – Только не про запах. – О, и это тоже, мэм. Министерство иностранных дел будет в восторге. Благодарю вас. Они перешли к обсуждению ее графика, расписанного с пятиминутными интервалами от настоящего момента до полуночи и точно указывающего, где она будет и кого ей предстоит встретить – от рабочих завода “Рено” до мэра Парижа. Она заметила, что в графике предусмотрено всего два перерыва “для облегчения” – по пять минут каждый – и решила соответственно ограничить потребление жидкости. В конце разговора она упомянула об устрицах. Две пары густых бровей в ужасе вздыбились, а губы Джереми Раднор-Милна недоуменно сжались под тонкими черными усиками. – Морепродукты, – тихим тоном повторил сэр Хью, прежде чем обратиться к королеве. – Вы что-нибудь съели, мэм? – Нет. Ужасно невежливо с моей стороны. Попробовала лишь немного соуса. Челюсть Раднор-Милна отвисла. Он разевал рот, как рыба: – Я… я… не понимаю, с какой стати они вообще… – Какой-то повар, должно быть, поддался порыву вдохновения, – отрезал Уркхарт, раздувшись от негодования. – Я проведу беседу. – Пожалуйста, не беспокойтесь, – сказала королева. – Сейчас уже все равно слишком поздно. Она внимательно наблюдала за ними. Все “усатые мужи” казались в равной степени потрясенными, точно так же, как и два дня назад, когда пропал текст ее речи. Это были люди, чью службу ценил отец, и она полностью полагалась на них в исполнении собственных обязанностей. Теперь она знала, что один из них лжет. Что насчет двух других? глава 3 У Бобо Макдоналд (Маргарет, или мисс Макдоналд для всех, кроме членов королевской семьи) на верхней губе тоже пробивалось несколько заметных волосков, но она определенно не принадлежала к числу “усатых мужей”. Она была горничной королевы – и не только: когда-то служила няней будущей королевы, ее доверенным лицом, единственным, кроме сестры, человеком, делившим с юной принцессой детскую спальню, и той, кто в настоящее время отвечал за гардероб Елизаветы. Бобо сопровождала мадам повсюду. Она даже ездила с королевской четой в свадебное путешествие. Когда королева готовилась к своему последнему вечеру во Франции, Бобо была рядом. – Что думаешь? Королева с тревогой разглядывала себя в трюмо в гардеробной резиденции посла. Ее третий вечерний туалет был шагом в будущее: она впервые решила надеть строгое приталенное платье-колонну, отказавшись от пышных, как у матери, юбок. Шелк переливался в свете ламп, утяжеленный нашитыми вручную кристаллами. Это было прекрасное творение, но не слишком ли вычурно? Или, наоборот, недостаточно? Его создатель, Харди Эймис, был автором зеленовато-голубого платья, в котором она была вчера. Когда он показал ей эскиз, ее смутил яркий цвет. Но Харди сказал, что оттенок выгодный, потому что “вы – femme de trente ans [10] , мэм”. Это была самая большая бестактность, какую он когда-либо позволил себе по отношению к королеве, и она не преминула ему об этом сообщить. Возможно, в качестве извинения, мистер Эймс облачил ее в это мерцающее серебряное платье – в таком Мэрилин Монро могла бы выйти на красную дорожку. Потянет ли такое femme de trente ans ? – Выглядите великолепно. Это пока что – самое лучшее. Да вы же и сами видите, Лилибет. Взгляните на себя! По крайней мере, Бобо не сомневалась. Королева повернулась, чтобы оценить силуэт с разных сторон. Ей не хватало утешительного шелеста нижних юбок. В ноябре прошлого года, когда она на какой-то премьере познакомилась с мисс Монро, актриса была в золотом облегающем платье, не слишком отличавшемся от купальника. Сама королева в тот вечер выбрала черный бархатный кринолин – узкий в талии и объемный в остальных местах – и была благодарна за уверенность, которую он ей придавал. К тому моменту, как они пожали друг другу руки, бедная Мэрилин в своем золотом облачении успела съесть всю помаду. В разговоре, однако, она оказалась очень милой. Мэрилин как раз гостила неподалеку от Виндзора, и они говорили о том, как было бы чудесно встретиться и там, хотя времени не было ни у той, ни у другой. На королеву актриса произвела впечатление смелого, но хрупкого создания – вроде молодой скаковой лошади или дикой лани. Ей хотелось одолжить Мэрилин свой мех и укутать ее. Впрочем, то было тогда. Теперь облегающим платьем была стиснута она сама . Ей требовалось второе мнение. – Бобо, будь добра, позови герцога. Для всех, кроме королевы, принц Филип был “герцогом Эдинбургским” или “сэром”. У него не было своей Бобо, которая обращалась бы к нему по детскому прозвищу и была бы для него доверенным другом. Уж точно не с тех пор, как он совсем недавно лишился горячо любимого личного секретаря из-за скандала с разводом. По крайней мере, у Филипа была она. Бобо передала просьбу стоявшему за дверью пажу, а тот – Филипу в его гардеробной. Ответное сообщение гласило, что герцог будет через пару минут – королева успевала обновить помаду и надеть украшения, которые Бобо выложила перед зеркалом. Пока она за туалетным столиком возилась с сережками, Бобо постаралась успокоить госпожу, которая нервничала, что случалось с ней редко. – Вы видели газетные заголовки? Французы объявляют себя монархистами! А дома на первых полосах только вы – ну, и те убийства в Челси. – Какие убийства в Челси? – спросила королева, оборачиваясь с левой сережкой в руке. – О, просто кошмар. Два трупа нашли в доме неподалеку от Олд-Бромптон-Роуд. Об этом везде писали – и в “Таймс”, и в “Дейли экспресс”. – А ты откуда знаешь? – Посол получает газеты самолетом из Лондона. Мне показала экономка. – И кто же эти люди? – Пока неизвестно, мэм. Пишут только, что мужчина и женщина и что она была легкого поведения. А самое ужасное: кажется, почти нет сомнений, что это сделал декан Батского аббатства или кто-то из его гостей. – Бобо покачала головой. – Он снимает дом, в котором это произошло, когда приезжает в Лондон. На фотографии он выглядит таким мягким, хотя говорят, что он отлично проявил себя на войне – так что не такой уж он мягкий. – Это точно убийство? – Королева была знакома с деканом, пусть и не близко. Респектабельный член англиканской церкви и очаровательный гость – его время от времени приглашали к ужину в Виндзор. – О да, мэм. Очень жестокое. И… наводящее на определенные мысли. – Бобо поджала губы, и в ее глазах блеснул озорной огонек. – На девушке не было ничего, кроме шелкового белья и бриллиантов. Лежала на кровати, как Белоснежка, – так пишут газеты, но они, наверное, все выдумывают, правда? Вряд ли я когда-нибудь видела Белоснежку в исподнем. – Кто это у вас тут в исподнем? – спросил вошедший Филип. Он выглядел несколько рассеянно, вдевая запонку в непослушную манжету. – Убитая в Челси, сэр, – пояснила Бобо. – Да? – Он не поднял глаз. Запонки были золотые, соединенные тонкой цепочкой, и справиться с ними было непросто. – И как она умерла? – Если верить газетам, оба были задушены, а джентльмену еще воткнули в глаз нож. Разве это не зверство? На что только способны некоторые люди, просто не верится. – О, я готов поверить во что угодно, если говорить об определенных людях, – сказал Филип. Он наконец оторвал взгляд от манжеты. – Ты хотела что-то спросить, Лилибет? Королева к этому времени уже надела серьги. Водрузив на место тиару, она распрямилась, но промолчала, не зная, как именно попросить о том, чего ей хотелось. Он окинул ее взглядом с ног до головы: – Новое платье? – Да. – Никогда не видел тебя в таком. – Да. – Необычно. Очень… впечатляюще. – Вот как. Наступило короткое молчание. – Разве она не прелестна? – подала голос Бобо, и в нем прозвучала характерная шотландская строгость. Филип наконец уловил намек. – Ты выглядишь ослепительно, дорогая. – Он озорно улыбнулся и шагнул к ней. – Будь Ава Гарднер на пару дюймов ниже… Взяв руки жены в свои, он поцеловал ей ладони – одну, потом вторую, – напомнив королеве, как он неотразим и как безнадежно она ему предана. Не только благодаря его внешности викинга, но еще и потому, что он обладал талантом заставить ее смеяться до слез, а через минуту стать предельно серьезной, как сейчас. Он понимал, насколько важен этот визит, как много от нее требуется и как сильно она нуждается в его поддержке. – Прекрасно. Значит, решено! – сказала Бобо. – Тиара немного съехала, дорогая. Не забудьте ожерелье. Я сейчас принесу накидку. За дверью комнаты, у лестницы, их уже ждали. Посол, два военных адъютанта, помогавших королевской чете на публичных мероприятиях, сэр Хью и новый личный секретарь Филипа – все были готовы сопровождать супругов. Они разговаривали вполголоса, но можно было расслышать название – Крессуэлл-Плейс. – Что-что? – спросил Филип. – О чем речь? – Об убийствах в Челси, – пояснил посол. – Вы слышали? – А, это. Задушенная женщина, мужчина, заколотый ножом… – Филип возился со второй запонкой. – Те самые? – Да, именно. Едва ли это modus operandi [11] , характерный для членов “Артемиды”. – Что? – Филип резко поднял голову. – Ну, судя по всему, декан в тот вечер ужинал в клубе, а потом привел домой небольшую компанию для игры в карты. Никто больше не входил и не выходил из дома, кроме жертв, так что… – Посол замолчал и кашлянул. – Мне известно, что вы состоите в “Артемиде”, сэр. Лицо Филипа напряглось. – Состою. Посол нервно рассмеялся: – Я не хочу сказать, что… Надо отметить, люди, приглашенные деканом в тот вечер, вполне респектабельны. Незапятнанные репутации. Одного из них в прошлом году вы посвятили в рыцари, мэм. – Он кивнул королеве. Никто пока ни слова не сказал о ее платье, но это же мужчины – чего от них ждать? – Они, по-видимому, собрались ради короткой партии в канасту. Сэр Хью прервал беседу легким покашливанием: – Так они утверждают. Неприятность в том, что, согласно сообщениям прессы, декан попросил горничную не убирать на следующий день комнаты второго этажа, как она делала обычно. Декан вернулся в Сомерсет, а прислуга обнаружила тела лишь неделю спустя, когда поднялась наверх. – Боже, когда же они умерли? – спросила королева. – Полагаю, в воскресенье, неделю назад, – ответил сэр Хью, быстро подсчитав в уме. – Тридцать первого. В тот вечер, когда в доме играли в карты. Они, должно быть, пролежали там… – Черт побери! Все взгляды устремились на Филипа. – Я сломал запонку. – Герцог протянул испорченную вещь ближайшему молодому адъютанту. – Разыщите моего камердинера и достаньте замену. Быстро, а то опоздаем. Он встретился взглядом с королевой, и та увидела, как он раздражен. Похоже, это были те самые запонки “Британия”, которые он лично спроектировал и заказал в память о недавнем путешествии по Южному полушарию. – Полагаю, в газетах напишут, что я тоже к этому причастен, – проворчал он. Его новый личный секретарь кашлянул: – Уже пишут. Прошу прощения, сэр, у меня не было возможности вас предупредить. Я только что прочел статью. В ней отмечено, что вы тоже ужинали в клубе тем вечером. Филип мрачно уставился на него: – Надо полагать, они указали, что уже в одиннадцать я благополучно лежал в своей постели? – Нет. – И не укажут. – Он театрально пожал плечами и взглянул на жену: – У меня есть лишь личная охрана и Ее Величество, чтобы засвидетельствовать мою невиновность. При этих словах пять пар глаз вопросительно уставились на королеву. Помедлив секунду, она ответила им улыбкой и слегка приподняла бровь. Свита позволила себе легкий смешок. – Газеты не утверждают, что вы были среди гостей декана, сэр, – заверил его личный секретарь. – Лишь то, что вы принадлежите к его кругу. – Еще чего, ни к какому кругу я не принадлежу. И кто вообще этот чертов декан? – Батское аббатство, – подсказала королева. – А. Да, мы его знаем, слегка. Приличный тип. Служил в часовне Святого Георгия. Едва ли можно назвать его нашим другом. – Запонки, сэр. Румяный адъютант вернулся, побрякивая шпорами; в протянутой руке лежала замена. – Пора двигаться, – сказал Филип. – Надену в машине. Газеты тоже захвати. Почитаю на коленях, никто не заметит. Время снова выступать животными в зоопарке. Заключительным событием дня должна была стать речная прогулка по Сене, и королева ждала ее с огромным нетерпением. Что может быть романтичнее, чем проплыть в апреле под мостами Парижа в сопровождении мужа, оставив за спиной Эйфелеву башню и видя впереди освещенный силуэт собора Нотр-Дам? О чем она не подумала – возможно, зря, ведь это было черным по белому написано в графике, – так это о том, что рядом с ней будет президент Франции. Они ведь находились на его катере. Президент и Филип стояли на расстоянии вытянутой руки от нее – слишком далеко, чтобы непринужденно беседовать с президентом, тем более чтобы Филип мог поделиться с ней своими мыслями о плакатах, развернутых в их честь вдоль набережных. Разглядеть что-либо королеве было трудно, потому что прямо в лицо ей был направлен стоявший в паре футов от нее прожектор. Она лишь смутно различала на берегу толпу, еще более плотную, чем когда-либо. Люди, притиснутые друг к другу, вытягивали шеи, и королева забеспокоилась, как бы те, кто занимал первые ряды, не упали в воду. Если и существовал способ провести в Париже менее романтический вечер, ей он был неизвестен. Но ее новое платье сияло в свете прожектора, а щеки сводило от улыбки. Филип, с ухмылкой глядя на Дом инвалидов и освещенную картину с изображением наполеоновских солдат, казался довольным. На воде он всегда чувствовал себя в своей стихии. Пока они скользили по реке, королева размышляла о том, что говорила Бобо про клуб “Артемида” и про ночь, когда произошло убийство. Она представляла одетую в шелк и бриллианты бедную девушку, задушенную в комнате с мужчиной, которого, скорее всего, не знала. Чем не повод задуматься, особенно когда на тебе самой шелк и огромное количество бриллиантов. Какая ужасная смерть. Наверное, девушка чувствовала себя одной во всем мире. Королева осознала, что отвлеклась, и бросила взгляд на берег; перед собором Нотр-Дам в несколько рядов стояли хористы и пели неземными голосами. Вскоре катер миновал остров Сен-Луи и небо внезапно озарилось вспышками фейерверков. Первоначальная настороженность постепенно сменилась радостью. Она представила себе безымянную молодую пару в толпе: его руки у нее на талии, спину прикрывает теплая и надежная грудь, и они вместе тянут шеи и, никем не замеченные, смотрят на фейерверки. Да, это было бы прекрасно. Она повернулась к президенту и по-французски произнесла что-то благодарственно-дипломатичное. Прожектор все еще светил ей в лицо; катер развернулся и пошел обратно. глава 4 – Скромный ланч, – сказала королева-мать. – На троих. Ты, должно быть, измотана поездкой. Тебе нужно восстановить силы, Лилибет. Королева была счастлива после насыщенного пятидневного визита во Францию снова оказаться в Виндзорском замке. Она провела радостный вечер с детьми и еще час играла с ними сегодня утром. Они рвались распаковать подарки, неизбежно слишком хрупкие, а вскоре и вовсе забытые, потому что отец затеял с ними игру в догонялки. Он был так же счастлив их обществу, как они – его возвращению. После этой суматохи было так приятно снова оказаться среди знакомых картин и антикварной мебели в солнечной утренней гостиной в Роял-Лодж – резиденции матери на территории замка. Королева отказалась от бокала шампанского, поскольку у нее намечалось несколько встреч, но мать и сестра взяли с подноса дворецкого по бокалу. – Чем занят сегодня Филип, ты знаешь? – спросила Елизавета-старшая. – Полетами. Он хотел воспользоваться хорошей погодой. Кажется, в Саутгемптоне. Королева нашла силы улыбнуться, как будто не тревожилась за каждую минуту, которую Филип проводил в небе. Дело было не столько в самих полетах, сколько в посадках. Один военный пилот “Спитфайра” как-то сказал, что каждая посадка – это, по сути, управляемая авария. В прошлом уже случались инциденты на волосок от беды. Филип находил это ужасно смешным. Она – нет. – Повезло ему, – сказала королева-мать с улыбкой. Она прекрасно понимала, что чувствует дочь, но решила не вмешиваться. – Вы оба были так великолепны в Париже. Кажется, французов ваше возвращение привело в восторг? – Пожалуй, – застенчиво согласилась королева. – Порой даже чересчур. – Она рассказала о давке в Лувре. – Господи, музей , – простонала Маргарет. – Они могли бы сводить тебя на Монмартр или на шоу. Я слышала, новое в “Крейзи Хорс” – просто глаз не оторвать. – Вряд ли бы они меня туда повели! – запротестовала королева. – И в прошлый раз мы видели Эдит Пиаф. – Эдит Пиаф! – Маргарет скривилась, словно надкусила лимон. – Ив Монтан – вот кто сейчас в моде. Кстати, вы видели месье Диора? – Видели, – подтвердила королева. – Очень коротко. Он выглядел неважно, бедолага. Он очень лестного мнения о тебе, мама. Сказал, что всякий раз, когда хочет представить себе нечто поистине прекрасное, вспоминает платья, которые мистер Хартнелл шил для тебя в тридцать восьмом. Королева-мать засияла от удовольствия: – Мой белый гардероб? Для парижской поездки? Какой милый мужчина. Я, конечно, была в трауре по вашей бабушке, но французский траур такой интересный. Le deuil blanc [12] . Как у Марии Стюарт. – Но с зонтиками, – добавила Маргарет. Она снова повернулась к сестре. – Я все же думаю, что тебе следовало надеть хоть одно платье от Диора. Ты рискуешь выглядеть старомодно. Улыбка матери стала чуть более натянутой. Не всегда легко иметь младшую дочь, все еще довольно демонстративно оправляющуюся после самого знаменитого расставания десятилетия. Особенно когда старшая счастлива в браке. И является монархом страны, чья территория опоясывает земной шар. – Ланч подан, мэм, – объявил дворецкий, и королева вздохнула с облегчением. Они прошли в столовую, где был накрыт стол. Лакеи стояли наготове. Елизавета-мать знала, что вкусы старшей дочери просты, поэтому заказала только консоме, немного запеченного лосося, зеленые овощи и картофель с сандрингемских полей, а также легкий лимонный поссет – все это в сопровождении весьма недурного пуйи-фюиссе из личного погреба. За десертом разговор зашел о Клементе Мортоне, бедном декане из Бата, чью безупречную жизнь духовного лица обсуждали во всех газетах. – Мне так жаль его, – сказала королева-мать. – Очаровательный мужчина. Отличный партнер по картам, в хорошем смысле, знаете. Просто приятный, здравомыслящий собеседник. И его проповеди всегда такие короткие . Сисси вне себя. Вся семья все себя. Сисси, двоюродная сестра и подруга детства декана, была одной из фрейлин королевы-матери. Она хорошо ладила с собаками и была любима всеми. Королева сочувственно кивнула и спросила, дружит ли с деканом Филип, о чем ее мать, как она полагала, должна была быть осведомлена. – Возможно, они подружились на войне, – признала королева-мать. – Вот только Филип служил во флоте, а Клемент – в королевской артиллерии, так что сомневаюсь. В армии Клемент отлично проявил себя, знаете ли. Совершенно невозможно, чтобы он был замешан в эту историю, и не только потому, что так говорит Сисси. Я своими глазами видела, как этот человек накрывает клочок бумаги стаканом, чтобы вынести на улицу паука. Конечно, в Германии он наблюдал всякие ужасы , но война есть война, не так ли, и это совсем другое дело? И потом, остается вопрос с этой девицей в тиаре. Как, они говорят, ее звали? – Джина Фонтейн, – тут же отозвалась Маргарет. – Как Марго. – Как кто? – Балерина, мама. – Марго Фонтейн? Боже мой, они родственницы? – Нет! Марго на самом деле Пегги Хукэм, и одному богу известно, как на самом деле звали ту девицу. Газеты пишут, что она итальянка. – Так что же с ней? – спросила королева у матери. – Вообще-то, я думала скорее о тиаре, – ответила та. – Клемент рассказал Сисси, что полиция показала ему фотографию бриллиантов: на случай, если он знает, откуда они. Конечно, он понятия не имел, но рассказал, что тиара украшена розами и маргаритками из розовых и белых бриллиантов и листьями из бледно-зеленого хризолита. Довольно необычное сочетание. Похоже на тиару Зеллендорф двадцать четвертого года. Картье, очень изящная, сделана для Лавендер Хоксмур-Зеллендорф. Она напоминала сельский английский сад. Такая прелесть. Я подумывала в прошлом году купить ее для тебя, Маргарет, когда она выставлялась на аукцион, но, конечно, выходило слишком дорого. – Она вздохнула. – Приходится внимательно следить за карманными расходами. Маргарет не скрывала разочарования. – Маргарет Роуз , – многозначительно сказала она, делая упор на свое второе имя. – Да, и я о том же. – Кто же ее купил, мама? – Не знаю, в том-то и дело. Я спрашивала, но все держали язык за зубами. Какой-то иностранный джентльмен, полагаю. Сейчас все деньги там. Американец, наверное, или Ага-хан, или шах. В общем, тиара испарилась. Какая жалость, прекрасная была вещь. Она замолчала, чувствуя, что если младшая дочь выглядит мечтательной и слегка рассерженной из-за бриллиантов, то старшая смотрит на нее с оттенком осуждения. Она подняла руки и извиняющимся голосом проговорила: – Пойми, девушку я не знала, а вот с тиарами знакома близко. Я просто хотела сказать, что если это действительно Зеллендорф, то как она к ней попала? После ланча королева предложила прогуляться, но Маргарет вставила сигарету в длинный мундштук и попросила у одного из лакеев огня. – Хм, – задумчиво протянула она, выпуская дым. – Крессуэлл-Плейс. На этой улице возможно все. Думаю, это как раз такое место, где можно найти труп и украденные бриллианты. Королева повернулась к ней: – Неужели? – Абсолютно. Я бывала там пару раз. Там живет художник, который устраивает чудесные вечеринки. Крошечный домик, прямо как кукольный. Все гости не помещаются. Играют на саксофоне и танцуют на лестнице, это ужасно смешно. Никто не знает, с кем разговаривает: с биржевым маклером, дамой полусвета, шпионом или со мной. – Она насмешливо приподняла бровь. – Понимаю, почему декану там нравилось. Мать была шокирована: – Сомневаюсь, что декан выбрал эту улицу именно по этой причине. Сисси говорит, Клемент унижен невероятно. И так расстроен. Подумать только, подобное творилось под его крышей! А если бы он был дома, когда пришел убийца? – Вряд ли можно спутать декана главного английского собора с вором-ювелиром и его ветреной пассией, – произнесла Маргарет, выпуская новую струйку дыма. Она стрельнула в мать взглядом: – Знаешь, у меня так и нет собственной тиары. Королева ничего не сказала, но почувствовала досаду. Дело было, конечно же, не в тиаре. Возможно, Маргарет упорно возвращалась к этой теме потому, что у нее действительно не было тиары, тогда как королева не помнила даже точное количество своих. Подобные мысли заставляли ее не судить сестру слишком строго. В хорошие дни Маргарет была сама щедрость. – …сама. – М-м? Маргарет что-то говорила, а она пропустила мимо ушей. – Я сказала , что скоро ты сама будешь в тех краях, так что сможешь посмотреть на место преступления. – Разве? – Мама сказала, что ты собираешься к Деборе Фэрдейл в Болтон. Крессуэлл-Плейс – прямо по соседству. – О! Да, в пятницу мы приглашены на коктейль. – Ну так смотри в оба. Ты будешь поблизости от места убийства. В голосе Маргарет звучало нечто, похожее на удовольствие. Королева очень ждала встречи с подругой, но это новое обстоятельство стало для нее некоторым шоком. И одновременно, осознала она, возможностью. глава 5 Что Фреду Дарбиширу действительно хотелось бы знать – и это была вовсе не мелочь, – почему ему вообще досталось это дело. По праву оно должно было отойти старшему инспектору Джорджу Венейблзу, который постоянно забирал себе лучшие дела в Челси и Кенсингтоне. Венейблз, несмотря на молодость, ждал повышения до суперинтенданта, и коллеги кружили вокруг него, как планеты вокруг солнца. Двойное убийство практически у него под носом? Священник из высшего общества под подозрением? Упоминание герцога Эдинбургского? Освещение дела на первых полосах всех газет страны – наряду с визитом королевской четы в Париж? В подобной ситуации Венейблз бросился бы по следу, роняя штиблеты. Но любимец уголовного розыска оказался вдруг “нездоров”. Или у него был запланирован отпуск. Болтали разное, но Дарбишир не верил слухам. Ничто не удержало бы Джорджа Венейблза от достижения его целей – разве что он лежал бы на смертном одре. И на Дарбишира, простого инспектора, вместе с его верным и бесполезным сержантом Вулгаром, свалилась ответственность за всю эту заваруху. От них ждали благодарности, а не подозрений, но инспектор как раз был подозрителен. Он стоял у поворота на Крессуэлл-Плейс – мощеную улочку с разношерстными двухэтажными домами, так называемыми мьюзами, в двух шагах от Олд-Бромптон-Роуд. Дарбишир по случайности (его дядюшка Билл интересовался этимологией) знал, что слово “мьюз” отсылает к линьке хищных птиц и первые кварталы, застроенные такими домами, – на месте нынешней Национальной галереи на Трафальгарской площади – были возведены для размещения королевских охотничьих соколов. Дядюшка Билл не слишком интересовался историей монархии, поэтому Дарбишир не мог бы сказать, о каком конкретно короле идет речь, но, очевидно, о достаточно древнем, раз он занимался соколиной охотой. Те постройки сгорели и на их месте соорудили королевские конюшни, но название сохранилось. Позднее в аналогичных постройках держали не только лошадей, но и кареты, а затем – автомобили, а в богатых лондонских семьях в них селили прислугу. После войны почти никто не мог позволить себе слуг, и мьюзы превратились в шикарные pieds-à-terre [13] для золотой молодежи. От соколов к лошадям, от горничных – к богатеньким бездельникам. Дядюшка Билл здесь бы фыркнул: “Был хлев, хлевом и остался”. Но теперь, по-видимому, таким жилищем не побрезговал и декан Батского аббатства. И многие ему подобные. Включая мужчин с элитными спутницами в бриллиантах. Дом под номером 44, арендуемый Батским деканом, был линялого пастельно-розового цвета, двухэтажный, с гостиной внизу, и изначально предназначался для обслуживающего персонала одного из огромных особняков в Болтоне, в Челси. Как и в большинстве зданий по соседству, в нем сохранился встроенный гараж. По словам декана Клемента Мортона, гараж сдавался отдельно для винтажного автомобиля, что подтвердил владелец транспортного средства. Внутренней двери между гаражом и остальной частью дома больше не было, как и указаний на то, что гаражом пользовались в ночь убийств, так что арендатора гаража из списка подозреваемых пока исключили. – Не понимаю, зачем нам снова туда идти. У нас же есть фотографии, – проворчал детектив-сержант Вулгар. Лен Вулгар возвышался на шесть футов четыре дюйма, был сложен, как шкаф, и невероятно ленив для мужчины в отличной физической форме. Сидя на веслах, он греб пуще мотора; гребец олимпийского уровня, говорили о нем в Скотленд-Ярде, – потому и пошел в полицию. Команда гребцов столичной полиции была высшего класса. Но в реальной полицейской работе, требующей ума и ответственности, он становился обузой. Обычно он был голоден. Был бы и сейчас, если бы перед выездом не успел выпить чаю и проглотить два сэндвича с яйцом. Третий топорщил карман его кителя. – Судить по фотографии или самому осмотреться в комнате – это разные вещи, – ответил Дарбишир. – Есть риск, что мы что-то упустим. Под “мы” он, конечно, подразумевал “я”. Вулгар гарантированно упустил бы все на свете. Констебль, охранявший входную дверь дома номер 44, почтительно кивнул: – Добрый день, сэр. Сержант. – Были проблемы? – Только пара репортеров. Ничего такого, с чем я бы не справился. Вон тот, в дальнем конце, сейчас вас фотографирует. – Действительно. Дарбишир достал из кармана ключ и вошел в дом. Вулгар последовал за ним. – Осторожнее с по… – Зараза! Сержант ударился головой о низкую притолоку. Казалось бы, при росте шесть футов четыре дюйма пора привыкнуть пригибаться. Дверь открывалась прямо в длинную узкую гостиную с кухонным уголком в глубине; правая половина первого этажа была занята гаражом. В дальнем конце, над белой фарфоровой раковиной, имелось маленькое окно, выходившее в крошечный дворик с покрытой плющом стеной. Внушительная фигура Вулгара, казалось, заполнила тесное пространство у входа, где и проходила игра в канасту. Обстановка состояла из двух шатких карточных столиков и старого комода красного дерева, на котором все еще виднелись следы порошка для снятия отпечатков пальцев. Единственным новым предметом мебели была хромированная барная тележка, хорошо укомплектованная и, как догадывался Дарбишир, принадлежавшая к личному имуществу арендатора. Трудно было представить себе, что высокопоставленный член англиканской церкви будет асом в обращении с шейкером, хотя после знакомства с деканом Дарбишир заподозрил, что мог ошибаться. Клемент Мортон и трое его товарищей по клубу “Артемида” вовсю пользовались тележкой в ночь на тридцать первое. Декан угостил их коктейлем собственного изобретения на основе лимонного сока и водки. Он утверждал, что именно это стало причиной головной боли на следующее утро, почему он и приказал служанке не задерживаться дольше необходимого и не заниматься уборкой наверху. “Она очень шумит. Топает по дому, как танк «Шерман». Я не мусорю. Я провел там всего один вечер и уехал домой в тот же день, поэтому решил, что ничего не случится, если она поменяет постельное белье на следующей неделе…” Гостями в ту ночь были университетский профессор, друживший с Клементом Мортоном еще со времен Оксфорда, уважаемый судья окружного суда и каноник Вестминстерского аббатства. Они были знакомы друг с другом, хотя дружеских отношений не поддерживали. Согласно их непротиворечивым показаниям, каждый из них исчезал у остальных из виду максимум на несколько минут. Справа Дарбишир увидел примыкавшую к стене лестницу, разделявшую жилую зону и гараж. Между партиями в канасту Мортон и трое других мужчин поднимались наверх по одному разу, чтобы воспользоваться удобствами. Внизу туалета не было – для него просто не хватило места. Дарбишир мысленно вернулся к комментарию патологоанатома, прозвучавшему полтора часа назад: “Не собираюсь выполнять за вас вашу работу, но если это дело рук одного из картежников, то я готов съесть свою шляпу”. Визит Дарбишира в клуб “Артемида” днем раньше обернулся разочарованием. Название клуба звучало торжественно, хотя на самом деле он, скрывавшийся за дверью с улицы неподалеку от Пикадилли, представлял собой, по крайней мере физически, всего лишь несколько помещений, где пили, играли в карты и обедали. Инспектор задумался, походил ли этот клуб на “Трутней” Берти Вустера [14] . Там, правда, был бассейн – так что, наверное, нет. Несмотря на отсутствие бассейна, половина лондонской аристократии и большая часть кабинета министров были членами клуба “Артемида”. Дарбишир кое-что знал о том, что творится в высших кругах, и поэтому не намеревался заранее снимать подозрения с кого бы то ни было. Проблема заключалась не в происхождении декана и его гостей, а в планировке дома. Невозможно было убить на втором этаже двух человек, спуститься по лестнице и остаться незамеченным всеми присутствующими. Гости либо были в сговоре, либо невиновны. Они дружно клялись, что не знают убитых, но разве могли бы они сказать что-то другое? Инспектор, тяжело ступая, поднялся по лестнице. Он знал, что ждет его наверху. – Единственное, чего я не понимаю, сэр, – заговорил Вулгар, что даже вызвало уДарбишира интерес, потому что сам он не понимал как минимум дюжину вещей, – это, ну знаете, пара… Почему они не, ну знаете… ничего не делали? – Гм. От тяжелых шагов Вулгара, казалось, сотрясался весь дом. – Я имею в виду, она вся разодета. Она же девушка по вызову, так? Весь дом у них в распоряжении. Согласно показаниям свидетеля, она вошла в дом в десять сорок пять, парня впустила около одиннадцати. Если свидетель прав, у них было добрых сорок, а то и сорок пять минут наедине, пока не заявились клубные картежники… Но они не… ну, вы понимаете. Патологоанатом только что подтвердил первоначальное заключение: доказательств сексуальной активности между парой не обнаружено, о чем Дарбишир уже рассказал сержанту. – Как будто их кто-то застал врасплох, прежде чем они добрались до дела, – пробурчал он. – Вот только никто не входил через парадную дверь, пока не пришел декан с приятелями, – сказал Вулгар, – и признаков взлома с заднего входа нет. Сорок пять минут , шеф. Даже дольше, если они ждали, пока те доиграют, а потом декан поднялся один и по какой-то причине убил их. Чем же они занимались ? – Возможно, тоже играли в карты. Или беседовали о философии. – Вы серьез… А. Простите, сэр. – Вулгар не всегда понимал, что начальник шутит. – Так что же?.. – Не знаю, сержант. Дарбишир добрался до площадки второго этажа. Слева находилась спальня Клемента Мортона. Ничем не примечательная комната, обставленная по-спартански, если не считать зеленую стеклянную вазу, которую забрали в лабораторию на экспертизу. За спальней располагалась ванная: маленькая, современная, выложенная ярко-желтой плиткой, дверь которой выходила на площадку. Криминалисты провели в ней много времени, что, по-видимому, сделал убийца или убийцы, к сожалению очень профессионально убравшие все следы. Дверь справа вела в большую вторую спальню. Комната тянулась вглубь от фасада до задней стены, над гаражом. Именно здесь обнаружили тела. Мортон клялся и божился, насколько это позволительно священнослужителю, что вообще никогда не заходил в эту комнату. По его версии, в агентстве недвижимости сказали, что в ней хранятся хозяйские вещи, поэтому она заперта. Декан утверждал, что как-то попробовал повернуть ручку, но, как он и ожидал, она не поддалась. В дополнительном пространстве он не нуждался и выбросил мысли об этой комнате из головы. Аренда из-за нее была ниже. Служанка подтвердила его слова, хотя уточнила, что, когда она наконец – через неделю после убийств – поднялась на второй этаж, дверь была приоткрыта, что и вызвало ее любопытство. Тем не менее когда полиция прибыла на место, в комнате не было пыльно или грязно. Если служанка обычно не заходила сюда, кто же тогда навел здесь чистоту? Очередной вопрос без ответа. Сегодня дверь в спальню была открыта, и Дарбишир шагнул внутрь. Бóльшую часть комнаты занимала кровать с латунным каркасом и толстым матрасом, без постельного белья. Кровать стояла у задней стены, изножьем к эркерному окну, выходившему на мощеную улицу. Именно здесь нашли блондинку – она лежала на спине со скрещенными на груди руками, с вложенным между ладонями букетиком цветов. Мужчина лежал, скрючившись на полу у изножья кровати в луже крови, брюки спущены до колен, из правого глаза торчал тонкий нож. Неудивительно, что крики служанки было слышно чуть ли не в конце улицы. Вулгар замер в дверях и хрустнул костяшками пальцев: – Что сказал Дидар, сэр? Патологоанатом, к которому обращался Дарбишир, носил фамилию Джонсон, но все звали его Дидаром. Насколько детектив понял, это было связано с шеффилдской сталью, из которой производили его профессиональные инструменты. Уроженцев Шеффилда называли “ди-да” из-за их манеры в место современного “you” (и ты, и вы) использовать староанглийское “thee” и “thou” (ты). Выросший в Абердине, Джонсон так не выражался, и Дарбиширу потребовалось время, чтобы разобраться с этимологией прозвища. Большинство офицеров полагали, что оно имеет отношение к полицейским сиренам. Но инспектор не доверял простым ответам. Он имел обыкновение задавать вопросы, пока не получал ответ, который его устраивал. Дарбишир знал, что сержант не явился сегодня в морг не из-за недоразумения с расписанием, а потому что детину Вулгара мутило от запаха формальдегида. Если внутри этой крепкой туши и таился будущий великий детектив, ему предстоял очень долгий путь наружу. – В основном все так, как мы и думали, – сказал Дарбишир. – Кстати, ты продвинулся с другой девушкой? С первой? Вулгар покачал головой: – Она смылась. Ничего удивительного. Берил ее звали. – Мне не нужно имя, мне нужен человек. Берил была счастливицей, которой вечером в воскресенье тридцать первого предстояло встретиться с убитым. Берил была блондинкой, каких он обычно и заказывал в агентстве “Раффлз”. По какой-то причине в последнюю минуту Берил подменила другая девушка – Джина. Дарбишир не верил в совпадения. Еще один вопрос. Перед окном стоял современный дамский туалетный столик, обитый дымчато-голубым бархатом, увенчанный трехстворчатым зеркалом, на столике – пустая пепельница венецианского стекла. Столик совершенно не вязался со старой антикварной мебелью внизу: эта комната была предназначена для особых встреч и обставлена соответственно. Дальний угол занимал гардероб в стиле ар-деко – достаточно большой, чтобы в нем могла притаиться пара молодчиков с убийственными намерениями. Вот только в шкафу обнаружились промышленного размера коробки с тушенкой и ожидающий починки сломанный стул. Там не хватило бы места и для пятилетнего ребенка. Убитого мужчину – лет сорока, с зализанными назад, как у выходца из Средиземноморья или Южной Америки, волосами – звали Дино Перес, и, судя по документам в его кармане, родом он был из Аргентины. Агентство “Раффлз” подтвердило личность пары, хотя поначалу ошиблось с девушкой. Они сказали, что Перес говорил им, будто остановился в “Дорчестере”, но в отеле гость с таким именем не значился. Дарбишир прошел к дальней стороне кровати. Он хотел мысленно воссоздать картину преступления так, как ее описали Дидар и команда, и проверить, все ли сходится. – Согласно выводам криминалистов, Перес стоял между кроватью и дверью, когда за его спиной в дверь вошли убийцы. Положение брюк свидетельствует, что его внимание было сосредоточено на другом. Переса ударили в бок тонким лезвием примерно шести дюймов длиной – почти наверняка тот же нож, что посмертно воткнули ему в глаз. Учитывая, что нож провернулся при ударе, Перес, вероятно, обернулся и увидел убийц. Рана болезненная, но не смертельная – по крайней мере, не сразу. Едва ли самый эффективный способ убить человека. Вулгар молча наблюдал из дверного проема, откуда, должно быть, вошли нападавшие. Он тоже пытался вообразить себе эту картину. – Каким-то образом Перес вырвался, – продолжил Дарбишир, двигаясь к эркерному окну. – Последовала борьба. Перес добрался до изножья кровати, где его ударили в затылок. Дидар считает, что правой рукой. Почему они не сделали этого сразу, не знаю. Тупое орудие все еще не обнаружено. Перес упал… – Он сверился с пятном крови на ковре… – Здесь. И именно здесь его задушили. Проволокой для сыра или чем-то вроде того, говорит Дидар. Чулок, который мы нашли на шее, был уже лишним. Проволока наполовину перерезала трахею. Вулгар кивнул: – Лучше перебдеть… если можно так сказать. Можно, хотя сам Дарбишир так бы не выразился. Последовательность действий была странной. Что за брезгливые головорезы? Хотели прикрыть рану чулком? Или у каждого был свой мотив к убийству? Пожалуй, особенно, если вспомнить про складной нож с рукоятью из оленьего рога, который позднее кто-то с нездоровым удовольствием воткнул Пересу в глаз. Нож был тонкий, зловещего вида, того типа, что итальянцы называют стилетом. Дарбишир в свое время таких навидался. – То есть точно двое? – спросил Вулгар, доставая блокнот. – Если нет, то почему девушка не вмешалась? – Может, вмешалась. – Если вмешалась, то почему не подняла крик на весь дом? Никто на улице не услышал и писка. Зато неделю спустя все прекрасно слышали крики служанки. Вулгар почесал подбородок: – Значит, их было как минимум двое – один напал на него, другой держал ее? Дарбишир предполагал это с самого начала, и Дидар согласился. – Отсюда синяки на руках и ногах. Она не кричала, но сопротивлялась. Она знала, что ее ждет. – Ее могли убить первой. – Не исключено, – уступил Дарбишир. – Но синяки говорят об обратном. Кстати, они задушили ее тем же чулком. След остался на шее. Вулгар поморщился. Ему трудно было держать себя в руках, когда дело касалось женщины. Он определенно не был создан для долгих утренних прогулок по моргу. – Ее вымыли перед тем, как положить на кровать, – добавил Дарбишир. – Любопытно, да? Не целиком, но достаточно, чтобы смыть кровь – кровь Переса в основном. Мокрое полотенце бросили рядом с кроватью. Нигде нет пригодных отпечатков. Потом ее уложили в ритуальной позе, с фиолетовыми цветами… – Это сирень, шеф. – Пусть будет сирень, если ты говоришь… Их взяли из вазы в соседней комнате. Туфли обуты на босу ногу, тиара надета аккуратно, хотя прическа к тому времени лишилась пары шпилек. Они не спешили. Нет ощущения, что они нервничали или беспокоились о свидетелях. Вот почему он не подозревал компанию из “Артемиды”. Ни у кого из них не было времени на эти тщательные приготовления и на то, чтобы привести себя в порядок. И спрятать платье девушки и чулок, которым ее душили. – А что, если… – Что, если что? Во взгляде Вулгара появился огонек. – Что, если это какой-то сатанинский ритуал, а мужчина оказался случайной жертвой? – Хорошая идея. Вот только Джина Фонтейн тоже не должна была здесь оказаться, помнишь? – А если не имеет значения кто ? Что, если?.. – Хватит твоих “что, если”, Вулгар. Если человек задумал проделать такое с девушкой, он не станет зазывать в ту же комнату нервного гангстера, не думаешь? – Нет, сэр, – неохотно согласился Вулгар. Это не сатанисты. Это бандитское убийство из мести, какие могут быть сомнения? Так думали и в участке. Ист-Энд наведался в Вест-Энд с дубинкой и удавкой. – Интересно, что они не взяли бриллианты, – добавил Дарбишир. Это тоже его беспокоило. – Может, думали, что они поддельные? – Даже если так, хорошие искусственные камни стоят фунт-другой. Вулгар пожал плечами: – Не знаю, сэр. Тут они были в одной лодке. Инспектор предпочитал не думать о лице молодой женщины в морге. Человеческие лица плохо реагируют на удушение и неделю, проведенную после смерти в запертой комнате. Ее выкрашенные в блонд волосы, мягкие, завитые и уложенные в сложную прическу, выглядели до ужаса неуместно на фоне серой кожи. Он заметил, что брови и ресницы у нее темнее. Как и – полицейский проверил – все остальное. Стройные ноги спортсменки. Тело вполне могло принадлежать двадцатитрехлетней женщине, как она и сообщила агентству, хотя Дидар считал, что она сбросила себе пару лет. – Она оказалась не в том месте и не в то время, – заключил Дарбишир. – В отличие от Берил, которой повезло. – Да, шеф. – Почему они вообще были в этой комнате? Ведь в любую минуту мог вернуться клирик и застать их в постели за блудом. – Не могу сказать, сэр. Дарбишир кивнул на блокнот Вулгара: – Нужно еще раз переговорить со служанкой. Подозреваю, что ключ девица получила у нее. – По крайней мере, мы знаем, как убийцы вышли, – сказал Вулгар. Когда полицейские прибыли на место в первый раз, они обнаружили заднюю дверь незапертой – замок и засов были открыты, – но нетронутой. Мортон клялся, что всегда запирал эту дверь изнутри, не касался ее месяцами, и служанка утверждала, что делала так же; если эти двое говорили правду, войти этим путем убийцы не могли. Мортон сказал, что не помнит, был ли засов на месте перед отъездом в понедельник утром, так что убийцы, вероятно, скрылись через задний двор. – Выйти было легко. Но до сих пор не решен вопрос, как они вошли. Вулгар поник: – Значит, мы снова возвращаемся к декану. – Мы снова возвращаемся к декану. Который, по мнению Дарбишира, полицейского с двадцатилетним опытом, не мог совершить убийства. Ни физически, в одиночку, ни психологически – никак. После разговора с преподобным Клементом Мортоном инспектор еще мог допустить, что тот совершает убийство в целях самообороны, но вот так? Взять девицу в заложники, потом задушить ее и отправиться на Харли-стрит на утренний прием к дантисту, а оттуда – в собор, как будто единственное, что его заботило, это зубная боль, в чем клялись все свидетели. Кроме того, требовалось объяснить сорокапятиминутный разрыв между приходом в дом 44 Переса и возвращением без четверти двенадцать Мортона с друзьями из клуба “Артемида”. Дарбишир, разумеется, не думал, что девица и ее клиент коротали время за игрой в карты или в беседах о философии. Они встретились в одиннадцать и почти наверняка к половине двенадцатого были мертвы. Убиты неизвестными лицами. Которые телепортировались в дом, как в романе Герберта Уэллса. Вулгар сунул блокнот в карман, и детективы вышли на улицу, залитую розовым светом весеннего вечера. Дарбишир размял плечи, радуясь свежему воздуху. Он размышлял о главном свидетеле: молодой матери в доме напротив, не спавшей всю ночь из-за младенца, – она видела, как пришли Перес и Фонтейн, пришли и ушли декан и его гости. Ее показания совпадали с отчетами таксистов и подозреваемых, следовательно, она ничего не выдумала. Но убийц она не видела. Ее допрашивал один из сержантов, и она дала ему много полезной на тот момент информации. Очевидно, учитывая важность ее показаний, Дарбиширу следовало как можно скорее лично поговорить с ней, но, как и исчезнувшая проститутка Берил, молодая мать пропала, словно сквозь землю провалилась. Дарбишир прошелся до конца улицы и осмотрел задние дворы домов и их расположение относительно садов особняков. Их разделяло лоскутное одеяло участков за крепкими каменными заборами и хлипкими деревянными оградами. Убийцы могли пробежать через дворы и дальше по улице, но, вероятнее всего, они перелезли через увитую плющом стену дома номер 44 в соседний сад. Кое-где плющ был вырван с корнем, а пара помятых кустов смутно намекала на тяжелое приземление, хотя растения могло повредить и крупное животное. Дождя давно не было, и на земле не осталось следов. Их никогда не остается. – Вы домой, сэр? – спросил Вулгар. Дарбишир кивнул. Он жил всего в паре улиц отсюда, в хорошем новом доме, возведенном пару лет назад специально для полицейских в одном из районов, подвергшихся во время войны бомбардировкам. Его квартал чудесным образом избежал больших разрушений во время блицкрига – будто в люфтваффе заботились о сохранности лепнины в богатых виллах. Конечно, и трагедии здесь случались; кое-где до сих пор зияли, как выбитые зубы, участки голой земли. Но в основном пространство было застроено эдвардианскими доходными домами и дешевыми отелями, высокими викторианскими зданиями, церквями и школами, перемежаемыми множеством магазинов вдоль Кингс-Роуд с одной стороны и хостелами на Бромптон-Роуд – с другой. Дарбиширу здесь нравилось. Он во всем любил порядок. Зато ему не нравилось, когда душат людей и оставляют тела испуганной прислуге. Он намеревался поймать того, кто это сделал, и как можно скорее передать его в руки палача. Попрощавшись с сержантом, Дарбишир купил на углу вечернюю газету. Там был напечатан репортаж о визите Ее Величества в Париж и фотография: королева на набережной Сены в переливающемся серебряном платье, белой накидке и тиаре, похожей на ту, что была на ней в день свадьбы. Выглядит импозантно. Должно быть, она прекрасно проводит время. глава 6 В следующий понедельник королевская чета вернулась в Букингемский дворец и жизнь бодро пошла лондонским чередом. Этажом ниже личных покоев королевы в северном крыле пресс-секретарь заглянул в кабинет личного секретаря. – Ищу папку по Эйзенхауэру. Нужна для брифинга сегодня днем. У Ее Величества в четыре часа созвон с президентом. Вы не видели? Сэр Хью Массон оторвался от бумаг: – Нет, Джереми. Она, наверное, в кабинете Майлза. Вы знаете историю про их первую встречу с королевой? Вернее, первую несостоявшуюся встречу? – С Эйзенхауэром? Нет. Сэр Хью улыбнулся и откинулся на спинку кресла: – Я слышал ее из первых уст, от короля. Шел сорок второй год, и генерал Эйзенхауэр посещал Виндзорский замок. Накануне официальной части Эйзенхауэр совершал небольшую экскурсию, а король с семейством как раз сидели на террасе. Они заметили генерала и сопровождавших его людей. Король знал, что, если генерал увидит их au naturel [15] , без подготовки, возникнет страшная суматоха, и он заставил всех – королеву и юных принцесс – присесть на корточки и спрятаться под скатертью, пока группа экскурсантов не скроется из виду. Вся семья, сидя под столом, заливалась смехом. Генералу не сказали ни слова. Презабавно вышло. Джереми Раднор-Милн вежливо улыбнулся: – Как мило. Но, как я сказал, мне нужна папка. Сэр Хью пожал плечами: – Наверное, где-то на столе у Фионы. – Там нет, я уже смотрел. – Вы проверили в шкафах? Пресс-секретарь раздраженно дернул тонкими усами. Разумеется, он проверил все очевидные места в комнате с документами, где время от времени работала Фиона. – До этого я додумался. Мне помогает искать машинистка. Но Фиона хранит вещи в самых невероятных местах. Мы нашли бумаги по Дании на радиаторе в кабинете Майлза. А материалы по Чеширу в корзинке, подписанной “Собачьи вкусности”. Одному Богу известно, как она вообще хоть что-то находит. Неудивительно, что речь королевы пропала. Сэр Хью закатил глаза: – Не напоминайте. Почему бы ей не поручить это секретарям? Пресс-секретарь скривился. Он, Массон и Уркхарт именовались “секретарями”, но ни один из них не выполнял настоящей секретарской работы, да и не разбирался в ней. Этим занимались машинистки. Достопочтенная Фиона Мазертон-Смит была действительно редкой птицей: женщина, не обученная секретарскому мастерству, но принадлежавшая к высшей лиге, обозначаемой на письме заглавной буквой “С”, – наряду с ними. Официально должность Фионы называлась “личная помощница секретаря”, и она помогала всем, но особенную пользу (хотя “польза” в случае Фионы было понятие условное) приносила заместителю личного секретаря в организации королевских визитов и корреспонденции Ее Величества. Она была очень приятной женщиной, но работа с документами не относилась к ее сильным сторонам. Звук быстрых шагов по ковру коридора возвестил о появлении заместителя личного секретаря, Майлза Уркхарта. Он выглядел озабоченным: – Не знаете, где Ее Величество? Не могу ее найти. Сэр Хью откинулся на спинку кресла и усмехнулся: – Вы умудрились потерять королеву? Уркхарт нахмурился: – Не шутите так, Хью. Может, вышла выгулять собак? В ее расписании ничего не сказано. Я думал, она будет работать с документами, но наверху ее нет. Сэр Хью проверил свой экземпляр королевского графика, водя пальцем по списку дел на день: – У нее, если верить бумаге, сейчас примерка платья. Мистер Хартнелл. В вашем экземпляре это тоже должно быть. – Должно, но нет, – пожаловался Уркхарт. – Черт побери! Мне нужно с ней поговорить. Только что звонили из Вашингтона. Они перенесли звонок на более раннее время. Президент сможет через полчаса. Сэр Хью был поражен: – Что? Как? Раднор-Милн в ужасе взмахнул руками: – Проклятая папка! – Я нашла, сэр. В дверях стояла женщина. Одна из младших секретарей, в саржевом костюме и практичных туфлях, держала знакомую папку из крафтовой бумаги. – Уже поздно, – простонал Раднор-Милн. – Я не могу идти к Ее Величеству, когда она не одета! – взвыл Уркхарт. – Для этого мы и держали Фиону. – Мы могли бы послать фрейлину, – предложил Раднор-Милн. – Слишком долго. – Кстати, а где Фиона? – спросил личный секретарь. – Почему она еще не вернулась? – Все еще нездорова, – пожаловался Уркхарт. – Говорят, мать везет ее в путешествие, для лечения нервов. – Нервов ? – Полные щеки заместителя личного секретаря порозовели от отвращения. – Так говорят. Что не так с этими женщинами? Почему никогда нельзя на них положиться? Ее нервы? А как насчет моих нервов? Господи! – Уркхарт бросил страдальческий взгляд на стоявшую в дверях машинистку. – Эй, вы! Макгинти! Джейн, кажется? Вы сойдете, учитывая обстоятельства. Можете передать сообщение Ее Величеству? Женщина, сжимавшая папку, уставилась на него. – Не глядите, как испуганная лань, девочка! Вы ведь уже встречались с королевой. – Нет, сэр. – Ну, теперь встретитесь. – Уркхарт взглянул на часы. – Скажите ей, что президент США позвонит через двадцать пять минут, в двенадцать вместо четырех. Да, мы знаем, что мы договаривались о другом, но ничего не поделаешь. Она успеет, если побежит бегом, или мы принесем ей телефон, но, полагаю, ей потребуется уединение. – Бегом ? – слабым голосом переспросила секретарша. – Что? – Вы сказали “бегом”? – Да. Вы видели, как бегает Ее Величество? – Нет, сэр. – А она бегает. Ей нравится упражняться. Стоит только одной из собак погнаться за кроликом или детям слишком близко подойти к озеру. – Да, сэр. – Чего вы ждете? Вы знаете, где примерочная? Южное крыло, рядом с дверью в старую часовню. Бегом марш. Вам самой понадобится приличная скорость, иначе скорость понадобится королеве, и, если Ее Величество вовремя доберется до своего кабинета, ее придется наградить медалью. Джоан Макгроу (ни с “Джейн”, ни с “Макгинти” заместитель личного секретаря не угадал, но она находилась на самой нижней ступени иерархии и мирилась с подобным обращением) на мгновение замерла за дверью кабинета. Она поверить не могла, что именно ей поручено. Но времени на раздумья не было. Она помчалась по устланным красными коврами коридорам в своих верных зашнурованных туфлях мимо позолоченных дверей в парадные залы и бесценных мраморных статуй, помпезных лестниц и нахмуренных лакеев, пока наконец не достигла унылых административных кабинетов Южного крыла с белеными стенами и линолеумом на полу. В школе Джоан была чемпионкой по кроссу, за что сейчас благодарила судьбу, но все же она запыхалась. Королевская примерочная располагалась справа, у двери стоял одетый по форме паж. Она чуть помедлила, переводя дыхание. Паж постучал за нее, и очень знакомый голос произнес: – Войдите. Джоан вошла и увидела трех женщин средних лет и одетого в элегантный полосатый костюм джентльмена; они стояли вокруг королевы, завернутой в белый ситец, – Джоан узнала “макет”, образец для будущего платья. Одна из женщин возилась с тканью вокруг монаршей груди. Королева бросила на Джоан любопытный взгляд: – Да? Что-то важное? Мы здесь немного заняты. Джоан присела в реверансе, отводя глаза от того, как королевская плоть двигается под легкой тканью. Она сообщила о переносе времени звонка. Королева взглянула на часы: – Успею принять звонок у себя за столом. Вы можете пойти со мной. Закончим позже. Мистер Хартнелл, прошу извинить меня. Надеюсь, вы понимаете. Не стоит заставлять ждать президента. Модельер подобострастно согласился. Ее Величество скрылась за ширмой с одной из женщин и появилась пять минут спустя в практичной юбке и жакете, с улыбкой лице. – У нас двенадцать минут. Скорее всего, нам хватит десяти. Пойдем, лапочка. На мгновение Джоан предположила, что “лапочка” предназначалась женщине, сопровождавшей королеву за ширму, но лапочкой оказался корги, который нежился перед камином. Собака бодро пустилась бежать за хозяйкой, когда они направились обратно через весь дворец. Джоан быстрым шагом следовала за ними. – Почему не послали Фиону? – спросила королева. – Хью обычно отправляет ее разыскивать меня. Она все еще в отъезде? – Да, мэм. – Надолго? – Точных сроков нет, мэм, но… – Да? – У меня ощущение, что надолго. – Почему вы так думаете? – Боюсь, не могу сказать. Дело было не в “нервах”. Две недели назад, во время короткого визита в личный секретариат, Джоан видела, как Фиону рвало в туалетной комнате. Фиона сказала Джоан, что подобное случается с ней каждое утро уже месяц; она опасалась, не подхватила ли какую-нибудь тропическую болезнь. Джоан выпала честь объяснить Фионе, в чем дело. Она до сих пор помнила немой шок в ее глазах. Джоан могла бы рассказать об этом мужчинам из личного секретариата, но не предавала доверие коллеги, да ее никто и не спрашивал. Королева повернула голову и с удивлением взглянула на Джоан. Персонал не привык что-либо скрывать от нее. Но настаивать она не стала. – Вы ее заменяете? – О, нет, мэм. Я всего лишь машинистка. Я просто оказалась рядом, когда Фионе… э-э… пришлось взять отпуск. Помогаю по мелочи. – Не такая уж и мелочь, раз вы здесь. Заместитель личного секретаря тот еще эксплуататор. Вы молодец. Они добежали до богато украшенной Министерской лестницы и свернули к неприметному лифту поблизости – он вел в личные покои королевы. Неожиданная похвала доставила Джоан удовольствие. В лифте они перевели дух и воспользовались возможностью немного присмотреться друг к другу. В облике Ее Величества странным образом смешивалось нечто совершенно обычное и гипнотически знакомое. Джоан с трудом отвела взгляд. В королеве чувствовалась скромность, удивительная для такой знаменитой персоны. На бледном лице Елизаветы почти не было косметики, лишь немного помады и пудры, никаких румян; свои густые брови она не выщипывала. Если королева не отличалась яркой внешностью, она с лихвой компенсировала это самообладанием. Джоан была выше ее на несколько дюймов, но рядом с королевой казалась меньше ростом. И все же королева почувствовала, что Джоан не так уж робеет. Хотя она была “всего лишь машинисткой”, ей явно нравилось это маленькое приключение. У нее было привлекательное открытое лицо с веснушками и по-тициановски пышная шевелюра (Филип назвал бы ее рыжей), аккуратно уложенная в слегка старомодную прическу. Королева заметила, что обручального кольца на ней нет, и задумалась, какая за этим стоит история. После войны осталось так много одиноких женщин. В том числе здесь, во дворце. Королева и Джоан – обе целеустремленные, практичные, готовые к вызовам – улыбнулись друг другу. Карие глаза Джоан светились умом, и это понравилась королеве. В тесном пространстве скрипучего лифта, под тиканье часов она узнала в девушке родственную душу. Лифт достиг нужного этажа, и Джоан наконец набралась смелости и спросила: – Мэм, как все прошло с парижской речью? Надеюсь, вы получили ее вовремя. Королева остановилась и пристально на нее посмотрела: – Это вы . Джоан моргнула: – Да, мэм. – Вы нашли копию? В мусорной корзине или где-нибудь еще? Джоан удивилась: – Нет, мэм. Все копии исчезли. Но я ее запомнила. – Что? Всю? Наизусть? – Да. – Джоан выглядела озадаченной. Королева склонила голову набок и посмотрела на нее еще пристальнее: – Все прошло очень хорошо, спасибо. У вас что, как это называется, фотографическая память? – Не думаю, мэм. Я просто… Если я что-то вижу, то обычно запоминаю. – Джоан смутилась. Она не понимала, почему другим людям трудно вспомнить то, что они видели недавно. Что тут сложного? Как и отец, она могла это делать с детства. Он тоже не понимал, в чем проблема. – Думаю, это и есть фотографическая память, – сказала королева. – Ну, вот мы и пришли. И у нас… – Она взглянула на часы и улыбнулась: – Целых три минуты в запасе! – Она замерла на пороге и обернулась: – Как вас зовут, кстати? – Макгроу, мэм. Джоан Макгроу. – Это ирландская фамилия? – Да. Мой дед был ирландцем. – И вы свободно говорите по-французски? – Да. Моя мать француженка. Я также говорю по-немецки. Королева задумчиво кивнула: – Сколько вам лет, если позволите? – Тридцать семь, мэм. Королева снова кивнула: – Понятно. Интересная у вас была война? Женщины посмотрели друг другу прямо в глаза, и королева поняла: Джоан не надо объяснять, что она имеет в виду. “Интересная” война для умных молодых полиглотов подразумевала шпионаж или, в случае Джоан, работу дешифровщицей в Блетчли-парке [16] ; позже она перешла к другим, не менее интересным делам. – Да, мэм. Королева едва заметно кивнула: – Да. Что ж, спасибо, что нашли меня. А теперь я должна узнать, чего от меня хочет мистер Эйзенхауэр. Тем же вечером, во время обсуждения завтрашнего графика, у королевы возник вопрос к сэру Хью: – Я так понимаю, Фиона вернется еще не скоро. Верно? – Вы думаете? Я… – Она все равно не была идеальной помощницей, Хью. Она вечно путала Австрию и Австралию. Сэр Хью насторожился. Он был очень привязан к Фионе. Она была внучатой племянницей герцога, его дальней родственницей и отличной наездницей. Она питала слабость к кокер-спаниелям и высокой моде, позволить которую себе не могла. Рассеянность Фионы выглядела по-своему милой, и сэр Хью готов был держать пари, что этот недостаток сполна компенсируют ее веселый нрав, коробки булочек, испеченных утром лондонским поваром ее семьи, и ее поразительная способность чувствовать, когда ему, Майлзу или Джереми требуются слова поддержки после напряженной встречи. – Она была дебютанткой года, мэм, если помните. Я думаю, это просто вопрос практики. Со временем она… – В любом случае нам нужен новый человек. Мне понравилась девушка, с которой я познакомилась вчера. Думаю, у нее есть потенциал. – Рыжая? Макгинти? Она всего лишь машинистка, мэм. Она… – Так и сказала. Думаю, она способна на большее. Она выручила вас в Париже, не так ли? – Диктовала по телефону? Да, это так, но… – Она предотвратила международный скандал. Я очень ей благодарна. Пока не ищите замену Фионе. Посмотрим, как она справится. И ее фамилия Макгроу. – Мэм? – Не Макгинти. Вы путаете с детской считалкой. Большое спасибо, Хью. Это был сигнал к завершению беседы, и он это знал. Он был потрясен. – Мэм. – Сэр Хью поклонился и вышел. Королева улыбнулась про себя. Седые усы секретаря дрожали от негодования при мысли о том, что какая-то машинистка займет столь ценную должность в личном секретариате. Другой реакции королева от него и не ждала. “Усатые мужи” с неизбежностью встретят в штыки девушку с ирландской фамилией, да еще и машинистку, занявшую место за их столом. Но королева нуждалась в союзнике, ком-то, кто не входил в узкий круг аристократов, унаследованный ею от отца. Сегодня утром, глядя в умные искренние карие глаза, она почувствовала, что нашла такого союзника. Отсюда и редкая для нее настойчивость в разговоре с сэром Хью. Ее личный секретарь не собирался облегчать Джоан жизнь, но он, по крайней мере, даст ей шанс, потому что королева не оставила ему выбора. Дальше все будет зависеть от самой Джоан. глава 7 Инспектор Дарбишир направлялся в комнату для допросов полицейского участка города Саутенд. После двух недель поисков по всей стране сержант из отдела нравов наконец обнаружил Берил Уайт. Детектив-сержант Виктор Уиллис нашел пропавшую эскортницу в доме ее брата. Она отказалась возвращаться в Лондон, так что Дарбишир и Вулгар отправились в Эссекс, а Уиллис оставался с девушкой, чтобы та не сбежала. – Хорошая работа, сержант, – похвалил Дарбишир встретившего его у дверей Уиллиса. Уиллис дружелюбно улыбнулся. Он имел репутацию специалиста по работе с трудными свидетелями. Очевидно, на женщин сомнительной репутации благоприятно воздействовали его приятная внешность и галантные манеры. – Хотите, чтобы я присутствовал, сэр? – спросил он, глядя на Вулгара, который маячил в дальнем конце коридора. – В этом нет необходимости, – заверил его Дарбишир, хотя на мгновение ему стало интересно, каково это – работать с человеком, обладающим острым умом и обаянием, вместо неуклюжего Вулгара с его неуемным воображением. – Что мне следует знать? В каком она состоянии? – Я сказал, что она может потребовать государственного адвоката, если захочет, сэр, но она отказалась. Дарбишир кивнул. Глупая девчонка – но он не жаловался. Для него проще, если не нужно будет думать про адвоката, мешающего вести допрос. Учитывая, какой подход он планировал сегодня применить, это был большой плюс. – Все еще упирается? – О нет, сэр. Она просто хочет, чтобы все поскорее закончилось. Я сказал ей, что, пока она сотрудничает с нами и рассказывает все, что знает, с ней все будет в порядке. Не думаю, что она станет артачиться. Я провел с ней серьезную беседу. Не сказать, что Дарбишира это сильно обрадовало. Лучше бы этим озаботился тот самый адвокат, без которого девица решила обойтись. Зато Уиллис сработал на отлично. Дарбишир простился с Уиллисом, окликнул Вулгара, и они вошли в дом. Берил Уайт выглядела именно так, как и должна выглядеть эскортница экстра-класса: молодая, красивая, с шелковой кожей, носом греческой статуи, идеально уложенными платиновыми локонами, в платье на размер меньше нужного, выгодно подчеркивающем достоинства фигуры. В рекламе агентства “Раффлз” говорилось, что оно оказывает услуги по предоставлению “дам для возвышенной беседы в приятной компании с разборчивым джентльменом”. Очевидно, возвышалась в ее компании не только беседа. Но, возможно, и с беседами у нее все было в порядке. Дарбишир сел напротив девушки, успев заметить, что она бросает частые взгляды из-под длинных ресниц на сержанта Вулгара. Вулгар снова заполнил собой комнату, хоть и стоял позади начальника, у двери. Девушка казалась испуганной, но, если она боялась не полиции, а того, о чем думал Дарбишир, ей стоило знать: она заблуждается. – Итак, мисс Уайт… – Просто Берил. Меня все так зовут. Кроме… моих джентльменов. – А как они вас называют? Берил перевела взгляд, чтобы встретиться глазами с Дарбиширом: – По-разному. Он выдержал ее взгляд. – При всем уважении, я предпочитаю “мисс Уайт”. – “При всем уважении”, – повторила она, приподняв одну аккуратно выщипанную бровь. – Позволите? – она достала из сумочки пачку сигарет и закурила, снова сквозь дым взглянув на Вулгара. Дарбишир перешел к делу: – Вы довольно долго отсутствовали в Лондоне, мисс Уайт. Не хотите объяснить почему? – Мне необходим морской воздух. – Почему же? Она пожала плечами и оглядела маленькую комнату. – Разве не может девушке понадобиться небольшой отпуск? – Затем, увидев суровое выражение лица детектива, она уставилась на разделявший их стол. – Я потеряла хорошую подругу, – добавила она приглушенно. – Вы очень хорошо скрывались. Вы, должно быть, знали, что мы вас ищем. Она решительно покачала головой: – Понятия не имела. Семья брата не выписывает газеты. Просто небольшой перерыв, вот и все. Мне нечего скрывать. “Посмотрим”, – подумал Дарбишир. – Расскажите, что произошло тридцать первого числа. Вы должны были встретиться с Дино Пересом, как договорилось агентство. Он специально спрашивал вас, днем раньше. – Нет, не специально, – поправила она. – И это было за два дня, а не накануне. Дино был за городом, но собирался возвращаться и говорил, что ему нужна компания. Его прежняя спутница была… занята. Похоже, я больше других подходила к его запросам. – Каким именно? – Он хотел принцессу. Она смотрела на него с хитринкой и ждала. Манера держаться, форма головы, отблески света на волосах… Он понимал, почему в агентстве ее ценили. – Какую-то конкретную принцессу? – Нет. – Она помедлила. – Блондинку. – Что было дальше? Берил говорила спокойно. – Я записала встречу в ежедневник. Но на следующий день проснулась с адской головной болью. Просто ужасной. Я почти ничего не видела. – Ее глаза на мгновение расширились, словно она снова переживала мигрень. – Раз уж начинается, то длится день или два, и я выбываю из строя, а потом еще несколько дней ни на что не гожусь. Поэтому я сказала Джине, и она, вечная ей память, предложила меня подменить. И на следующий день подменила. – Она замолчала, губы у нее задрожали. – Я до конца жизни буду винить себя. Берил отвела взгляд и шумно выдохнула. Ее речь была трогательной, но, по мнению Дарбишира, чересчур старательно отрепетированной. – Почему вы сами обратились к Джине? – спросил он. – Почему не попросили агентство решить вопрос? Берил пожала плечами. – Если согласилась на работу, то сама за нее отвечаешь. К тому же я знала, что Джина согласится. Она мне должна. Была . – Взмах длинных ресниц; влага от слез на щеках. Дарбишир пошел в атаку. Он разговаривал с агентством и знал о просьбе клиента. – Кое-что мне непонятно, мисс Уайт. Почему вы попросили Джину заменить вас, если мистер Перес хотел блондинку? Между бровей Берил прорезалась легкая морщинка; она на мгновение растерялась. – Что вы имеете в виду? – Джина была брюнеткой, не так ли? На всех фотографиях у нее темные волосы. Но совсем недавно она покрасилась. Чтобы стать блондинкой, как вы? Берил потребовалась секунда, чтобы вернуть себе самообладание. – Она была брюнеткой, но ей надоело. Она видела, какие клиенты достаются мне. Вообще она давно хотела сменить имидж. – После небольшой паузы девушка добавила: – Джентльмены предпочитают блондинок, знаете ли. Дарбишир этого не знал. Волосы его жены были черными, как смоль, пока в них не появилась седина. С другой стороны, и джентльменом он себя не считал. Он продолжил наступление: – То есть она осветлила волосы? – Да. – Вы ей помогали? – Нет. – Дали что-то из своих вещей? – Нет. У нас разные размеры. – А тиара? – Что с ней? – Настоящие бриллианты. Она была ваша? Берил уставилась на него, словно он прилетел с Марса. – Ага, – протянула она. – Это моя вторая тиара для вечеринок. Храню ее рядом со своими драными королевскими регалиями. – Вы никогда ее раньше не видели? – Нет. Не видела. Ни раньше, ни потом – только на фото в газетах. – Она вам не требовалась… по работе? – У меня была одна недорогая, поддельная. – Берил покосилась на окурок сигареты, достала из пачки новую и прикурила. – Ничего особенного. Купила в магазинчике в Брайтоне, в Лейнз. Предлагала ее Джине, но она отказалась. Нашла кое-что получше, да? – Очевидно. Есть идеи где? Берил затянулась и покачала головой. – Вы уверены, что не вы ее одолжили? – Нет! – Девушка была искренне удивлена. – Как я могла? Да и зачем? – Никто не давал ее вам, не просил… – К чему вы клоните? – спросила она, нахмурившись. – Имеете в виду одного из моих джентльменов? Нет. Дарбишир имел в виду не это. Если бандиты планировали убийство и выкрали для него тиару или у них уже была тиара и они решили использовать ее для потехи, можно было бы – с большой натяжкой – поверить, что они передали ее Берил для несчастной Джины. Такова была одна из его теорий. Но Дарбишир поверил сидящей напротив девушке. Ее актерских способностей не хватило бы, чтобы так искренне изобразить недоумение. – Что вы знали о Пересе? – спросил он, меняя тактику. – Ничего. – Глаза у нее забегали. – Он был клиентом агентства, – напомнил Дарбишир. – Да, он несколько раз заказывал эскортниц. Но я никогда с ним не встречалась. – Вы сказали, что его последняя “компаньонка” оказалась занята. Это так? Вы сами предложили ее заменить? – Нет! Она не хотела его видеть! Она… – Берил прикусила язык. – Она что, мисс Уайт? – Ничего, – сказала девушка. Ее выдали плечи, которые вдруг напряглись. – Не лгите мне, – рявкнул Дарбишир. – Даже не думайте. Почему она не хотела видеть Переса? Берил напряглась еще больше: – Послушайте, это ерунда. Она просто сказала, что он вел себя не слишком… по-джентльменски. Это не новость. Не все клиенты святые. Что-то в его глазах было такое… Но больше я ничего не знаю, клянусь. В агентстве об этом не упоминали. Дарбишир отметил, что они раскрыли полиции не все карты. Учитывая, чем они занимались, им приходилось подбирать слова. – А Джина? – Что Джина? – Она тоже знала о Пересе? Эскортница беспокойно переменила позу и закинула одну изящную ногу на другую: – Кажется, я ей сказала. Она просто была благодарна за работу. Послушайте, я могу идти? Я ничего не знаю. Меня там даже не было! – В этом-то и дело , мисс Уайт, – повысил голос Дарбишир. – Вас там не было. – Ч-что вы имеете в виду? Почувствовав, что он на правильном пути, детектив продолжил наступление: – О чем вы не договариваете? Если вы не будете откровенны, для вас это плохо кончится. Она снова бросила испуганный взгляд в сторону Вулгара. Дарбишир обернулся, чтобы убедиться, что сержант не смотрит на девицу угрожающе, но тот выглядел таким же равнодушным, как всегда. – Тот дом, – сурово сказал Дарбишир. – Почему они пошли именно на Крессуэлл-Плейс? – Не знаю! – Почему не в отель? – Я же сказала, не знаю ! Я думала, мистер Перес привел ее туда. – Вы знаете , мисс Уайт. Мы поговорили со служанкой, которая убирает в доме сорок четыре. Она призналась, что комнатой пользуется агентство. Джина Фонтейн получила ключи, но Перес ждал вас . Это вы передали ей ключи. Вы бывали там раньше, и… – Уже несколько месяцев ноги моей там не было! – перебила она. – Я в глаза не видела те ключи, клянусь! – Позвольте изложить вам гипотезу, – предложил Дарбишир. – Хорошо, но… – Я думаю, вы с Джиной Фонтейн договорились, где она встретится с Дино Пересом. В тихом спокойном месте, без свидетелей, швейцаров и полотеров. Я думаю, вы позаботились о том, чтобы оказаться подальше оттуда, но сказали кому-то о месте встречи. Здесь замешаны опасные люди, мисс Уайт. Люди, которые знают, как изуродовать красивое лицо. Возможно, вам за это заплатили, а может, вы просто были до смерти напуганы, но вы сделали то, в чем вам стыдно признаться. И вы поскорее сбежали из Лондона, чтобы скрыться от… – Клянусь! Я никогда… – Но вам не сбежать, мисс Уайт. Не от этих людей. Вам не обойтись без нашей помощи. Вы должны рассказать нам все, иначе мы не сможем вас защитить. Она задрожала и в отчаянии посмотрела на Вулгара. Почему? Дарбишир на мгновение задумался: может, у напарника из кармана торчит очередной сэндвич, который девушка приняла за пистолет. Выгнать его, что ли? Если она еще раз на него взглянет, он так и сделает. Дарбишир повернулся и окинул Вулгара гневным взглядом, а затем понизил голос, чтобы немного успокоить Берил. Возможно, он перестарался с угрозами. – В наших силах защитить вас, Берил, но вы должны помочь нам. Поможете? Ради Джины? Я ведь не думаю, что вы хотели, чтобы все обернулось так. Берил уставилась на него, широко раскрыв глаза и заметно побледнев. – Хотела, чтобы обернулось так? Хотела ? К чему вы клоните? Конечно, я не хотела. Я просто… Джина сама просила пойти к нему. Я не знала, где они встретятся, клянусь. Вы думаете, мне грозит опасность ? Я же просто уехала, потому что мне было плохо, как я и сказала. Голова. – Она демонстративно прижала ладони к вискам. – Какие опасные личности? Я никого такого не знаю. То есть я знаю некоторых , но способных на такое – нет. Разве может такое быть? Я не понимаю. Я… – Тихо, тихо. Успокойтесь. Я уже сказал, что мы можем вас защитить. Она сердито взглянула на него. – Не можете. – Она выплюнула эти слова изумленному полицейскому в лицо. – Что вы этим хотите сказать? Внезапно манера девушки переменилась. Если раньше она паниковала, но теперь откинулась на спинку стула и презрительно скривила губы: – С каких пор такие, как вы, защищают таких, как я? Впервые Дарбишир почувствовал, что видит настоящую Берил Уайт. И убедился, что, несмотря на все его старания, она придерживается весьма невысокого мнения о столичной полиции вообще и о нем в частности. Еще полчаса он допрашивал ее со всей строгостью, выпытывая, кто мог организовать встречу с Пересом, что ей известно и кто принудил ее к молчанию. Но глупая девчонка была до смерти напугана, и за тридцать минут он не добился от нее абсолютно ничего нового. глава 8 Достопочтенная Фиона Мазертон-Смит была любящей хозяйкой спаниеля по кличке Монти – Джоан знала об этом, потому что пустая собачья лежанка по-прежнему занимала почетное место у радиатора в кабинете заместителя личного секретаря, с которым Джоан теперь делила кабинет. В ту неделю, когда сэр Хью предложил ей должность личной помощницы секретаря (с явным шоком и неохотой с его стороны и неописуемым изумлением с ее), Джоан дважды пыталась убрать собачью лежанку, чтобы освободить место для нужной картотеки, но Майлз Уркхарт и слышать об этом не желал. – Без Монти тут совсем не то, – высказал он свое мнение. Джоан старалась не обращать внимания на лежанку, но драгоценный спаниель был одной из многих вещей, принадлежащих не Джоан, а Фионе. Другие, в произвольном порядке, включали: титул, знаменитого личного повара, огромный флакон духов “L'Air du Temps” (подарок поклонника, найденный в ящике стола рядом со скрепками) и личное знакомство по крайней мере с половиной мужчин, учившихся в Итоне в последние двадцать лет. Восполнить их нехватку было непросто. Однако Джоан обладала врожденной способностью не только находить важные документы в уникальной хаотичной системе хранения Фионы, но и возвращать их на место, где другие – в частности, личный секретарь, его заместитель и пресс-секретарь – никогда не могли их найти. У нее была хорошая память на имена; она помнила, как зовут высокопоставленных чиновников из разных стран, их секретарей и помощников, которые мурлыкали, как котята, когда слышали свое имя, и внезапно все переговоры шли как по маслу. В первый день Джоан поставила на стол массивную пишущую машинку, и, хотя заместитель личного секретаря утверждал, что стук сведет его с ума, способность Джоан заранее печатать нужные ему заметки и меморандумы каждый день экономила ему драгоценные минуты. Новая помощница не приносила по утрам парижскую выпечку, но она не была дурочкой и появлялась с пакетами свежих бубликов и улиток с корицей из Ист-Энда, которые к десяти часам сметались подчистую. Каждые полчаса Уркхарт давал ей новое задание, а иногда в дверь просовывалась голова личного или пресс-секретаря, чтобы добавить к ее списку дел что-то еще. В основном ей доставалась черновая работа, и благодарности “усатых мужей” всегда звучали формально, но Джоан это не волновало. Она находилась в центре вселенной и наслаждалась каждой минутой. В первые же сутки позвонили из Белого дома, чтобы обсудить условия размещения королевы во время ее визита в Вашингтон в октябре. Уркхарт, считавший ниже своего достоинства вникать в подобные детали, предоставил разбираться помощнице. С тех пор Джоан встретилась с премьер-министром, лордом-канцлером, архиепископом Йоркским и главой корпорации Би-би-си. Она видела Ее Величество почти ежедневно, доставляя или забирая красные коробки с официальными бумагами. Поскольку Джоан научилась доставать нужные папки словно из воздуха, она стала ответственной за график предстоящих королевских визитов. Другие сотрудники привыкли полагаться на нее. Они задавали вопрос заместителю личного секретаря, но за ответом все чаще поворачивались к Джоан. Ей нужно было кое-что обсудить с королевой, но все время их коротких бесед уходило на обсуждение планов на пасхальные выходные и празднование дня рождения Ее Величества. Единственной проблемой Джоан стали секретарши (с маленькой буквы), которые когда-то были с ней дружны. Раньше, если Джоан забегала к ним из машбюро, они наливали ей чашку чая и посвящали в местные сплетни. Но с ее повышением они стали посматривать на Джоан с подозрением. Чем приветливее она себя вела, тем холоднее они с ней держались. Тем не менее работа была просто мечта. Джоан знала, что справляется хорошо, и пока этого хватало. – Наша новенькая – просто катастрофа, мэм. Мне жаль, но таковы факты. Майлз Уркхарт стоял навытяжку перед королевой в ее кабинете. Потребовалось несколько дней, чтобы втиснуть эту небольшую встречу в расписание Ее Величества, но наконец время пришло. Рыжеватые усы секретаря трепетали от праведного гнева: от него ждут, что он будет работать рядом с маленькой всезнающей ирландской бестией! О чем думала Ее Величество? Это унизительно, это удручает, и этому должен быть положен конец. – Да? Что такого она сделала? Уркхарт на мгновение зажмурился. Чего она только не делала! – Она не знает своего места, мэм. – Каково же ее место? – Быть моей помощницей, – хрипло произнес он, чувствуя со стороны Ее Величества больше сопротивления, чем ожидал. – Быстро учиться и делать, что ей говорят. – Понимаю. – Она, к сожалению, не оправдала ожиданий ни в том, ни в другом. Я не хотел выносить это на ваш суд, мэм. Обычно с подобными проблемами я разбираюсь, но, помня, что вы лично предложили повысить девушку, я подумал, что вы должны знать, прежде чем будут приняты меры. – Вынести что на мой суд, Майлз? С чего начать? – Она часто опаздывает. Она задирает нос. Она не знает границ. Она чуть не наломала дров в деликатных переговорах с Вашингтоном. Классика жанра – мне пришлось вмешаться, чтобы все исправить. И… – Хью говорил, она прекрасно разобралась с документами и хорошо справляется. – Это было в начале, мэм. До того, как мы узнали ее истинную натуру. Я, конечно, не удивлен. Девушки ее класса не созданы для такой работы. Королева выдвинула кресло и села, сложив руки на коленях. Она выглядела спокойной, но, будь у нее усы, они, возможно, красноречиво вздыбились бы. – Вы упомянули Вашингтон? Секретарь сдержался, чтобы не закатить глаза, но при воспоминании об инциденте у него дрогнула жилка на щеке. – Это было в субботу, мэм. Я узнал в воскресенье, но не хотел вас беспокоить в ваш день рождения. И, как я сказал, я уже разобрался. – Уверена, что разобрались, Майлз. С чем именно? – Нелепое нарушение протокола. Джоан имеет обыкновение болтать с каждым звонящим, независимо от статуса. Она подружилась с какой-то секретаршей из Белого дома и взяла на себя смелость сменить вашу резиденцию на октябрь. Я бы, возможно, и не заметил, но она сама мне на это указала, будто гордилась. – И что же она конкретно поменяла? Щека Уркхарта задрожала сильнее. – Протокол вполне ясен. Все государственные деятели, посещающие Белый дом, останавливаются в Блэр-Хаус на Пенсильвания-авеню, как это заведено со времен неудачного визита Черчилля в резиденцию президента в 1942 году. Насколько мне известно, премьер имел обыкновение бродить по Белому дому ночью с несколько большей свободой, чем считал приличным президент. Учитывая это обстоятельство, вдвойне неловко, что Джоан и эта американская секретарша самостоятельно поменяли протокол и решили поселить вас и герцога в резиденции президента. – Неужели? Глаза королевы расширились. Ее лицо оставалось бесстрастным, и Уркхарт принял отсутствие выражения на нем за ужас, равный его собственному. – Не беспокойтесь, мэм. Я поговорил со своим человеком в Вашингтоне. Он сейчас занят исправлением ситуации, пока это не дошло до президента. Мы не хотим, чтобы он подумал, что мы не уважаем традиции, частную жизнь… – Понимаю, – сказала королева. – Вы говорили с Джоан? Она объяснилась? – Она сказала, что обсуждала это с Джереми, но он отрицает. Боюсь, ей нельзя в полной мере доверять. Возможно, еще одна черта ее класса. Если быть великодушным, можно предположить, что она, возможно, перетрудилась. Королева перебила его: – Если бы вы поговорили с ней, Майлз, она сказала бы, что я сделала пометку после моего разговора с президентом на прошлой неделе. Миссис Эйзенхауэр любезно пригласила герцога и меня остановиться у них в Белом доме. Я была тронута этим жестом. Это знак нашей личной дружбы. – Мэм, я… – Конечно, я приняла приглашение. Вы не видели пометку в графике? Я очень надеюсь, что вы успеете поговорить со своим человеком в Вашингтоне, прежде чем президент действительно узнает новости. Я бы не хотела, чтобы мы выглядели неблагодарными. Уркхарт застыл, потрясенный до глубины души: – Да, мэм. – А также бестолковыми и неорганизованными. Повисла пауза. – Да, мэм. Уркхарт был уязвлен. Ее Величество редко делала выговоры, но когда делала, то тщательно выбирала слова. Бестолковыми и неорганизованными . Если бы сэр Хью узнал… Конечно, во всем виновата глупая девчонка, которая недостаточно ясно все изложила и зачем-то обсуждала это с Джереми, а не с ним – если она вообще с кем-то говорила. Она не приносила ничего, кроме хлопот, если не считать работы с документами – с которыми справится любая канцелярская крыса. Именно это он и пытался донести . Он вернулся к своей мысли: – Она не показала мне пометку. Но это не все, мэм. Я действительно не могу позволить ей работать на меня. – Не хочу напоминать, Майлз, но, строго говоря, она работает на меня. – Ну, чисто технически, мэм. – Он поймал взгляд Ее Величества и поправился. – То есть, конечно, на вас, но… – Вы упомянули опоздания? По крайней мере, Ее Величество слушала и стремилась докопаться до сути. – Как минимум дважды, – пояснил он. – Вальяжно прибывала после девяти утра. Фиона, благослови ее Господь, редко появлялась к десяти, но, когда входила со своим любимцем Монти, всегда выглядела божественно. Джоан, наоборот, если опаздывала, казалась измотанной и даже неряшливой. Королева кивнула: – Бог мой. И “задирает нос”? Кажется, так вы выразились? В каком смысле? Он сказал “задирает нос”? Что ж, она и задирала. – Отношение Макгроу к пунктуальности говорит само за себя, мэм. Она машинистка: если кто и должен соблюдать рабочий график, то это она. Она здесь без году неделя, а у нее уже завышенные представления о своей персоне. – Вот как. – Это неудивительно, как я уже сказал. – Наконец-то Уркхарт мог пустить в ход свой козырь. Он напустил на себя мрачный вид; не годилось ликовать, нанося coup de grâce [17] . – Джереми провел небольшое расследование. Хотел, так сказать, составить о ней представление, и мы обнаружили, что за мисс Макгроу водится много чего. – Вот как? – Военная биография Макгроу. Грубое нарушение субординации. Все еще хуже, чем мы думали. Неудивительно, что она об этом не рассказывает. Боюсь, после того, что мы узнали, оставлять ее в личном секретариате нельзя. – Могу я взглянуть? Уркхарт почтительно протянул папку из крафтовой бумаги, которой вооружился перед выходом из своего кабинета. – Конечно, мэм. Все здесь черным по белому. Уверен, когда вы прочтете, поймете, что я имею в виду. глава 9 Джоан вызвали к королеве в половине седьмого, как раз когда она готовилась к концу дня навести порядок на столе. Впервые за последние пять дней она заканчивала раньше девяти вечера, но не возражала против небольшой задержки – в действительности она даже обрадовалась. Ей было что обсудить с Ее Величеством. Личная помощница секретаря подошла к двери королевского кабинета на втором этаже в приподнятом настроении. При виде выражения лица королевы от него не осталось и следа. – Добрый вечер. Джоан настороженно присела в реверансе: – Добрый вечер, Ваше Величество. – У нас мало времени. Мне скоро спускаться вниз. Я ознакомилась с вашей военной биографией. Королева сидела за массивным письменным столом работы Томаса Чиппендейла; стол стоял под прямым углом к эркерному окну комнаты. За левым плечом королевы темнело небо. В комнате были удобные кресла и стол для работы, заваленный бумагами. Сегодня вечером компрометирующий документ, лежащий поверх королевского расписания, освещала настольная лампа Anglepoise . – Заместитель личного секретаря принес мне это. Боюсь, у нас небольшая проблема. Небольшая проблема . В комнате было тихо, если не считать грохота, с каким рушилась новая жизнь Джоан. Она не двигалась, стараясь не дать глазам заблестеть. – Вас понизили в звании, как я понимаю. – Да, мэм. – О. – Королева подняла глаза. – Я помню тот инцидент, хотя не знала о вашем участии. Мне рассказывал отец. – Правда? – Да. Все были обеспокоены, когда бригадир Йелланд накануне высадки в Нормандии был отстранен от командования Лонгмедоу. Вы работали на Йелланда, верно? Джоан кивнула. Штаб-квартира в Лонгмедоу ознаменовала конец ее “интересной” войны. Прежде чем попасть туда, она успела побывать в Блетчли и в Трент-парке, что в Миддлсексе. В Трент-парке она допрашивала высокопоставленных немецких пленных. Ее выбрали потому, что она была молодой женщиной – это выбивало допрашиваемых из колеи. Плюс знание языков, определенная твердость характера и природные аналитические навыки. Работа давалась ей легко. Джоан не обрадовалась, когда весной 1944 года адмирал военно-морской разведки поручил ей помогать бригадиру Йелланду в секретном штабе, но ее повысили в звании и заверили, что руководство в Уайтхолле следит за ее карьерой. В Лонгмедоу-холл в Дорсете стекались важнейшие разведданные о немецких войсках во Франции перед нормандской высадкой. Там, в условиях строжайшей секретности и экстремального стресса, работали лучшие и самые талантливые офицеры союзных войск. Но вот Йелланд… Он вносил хаос в общее дело, и моральный дух его подчиненных падал с каждым днем. Джоан назначили его помощницей в надежде, что женская рука сгладит конфликты, не задевая самолюбия бригадира. Вникнув в суть плана высадки в Нормандии, Джоан осознала, какое доверие ей оказали. Она была удостоена чести принять участие в важнейшей операции, но Йелланд был безнадежен и не хотел помощи. Он беспробудно пил и никого не желал слушать. Совершал ошибки, обвиняя других, оскорблял ценных сотрудников и запирался в кабинете с бутылкой джина. Джоан с растущим чувством ужаса терпела шесть недель, понимая, что стоит на кону. В конце концов она решилась и тайно уехала в Лондон, совершив самый рискованный в своей жизни поступок. И заплатила за это дорогую цену – и, возможно, еще не всю. Она потеряла работу в штабе и надежду на карьеру. Когда война закончилась, в Адмиралтействе не захотели иметь с ней дела. Через годы поиска ей повезло найти постоянную работу в машбюро в Букингемском дворце. Все эти сведения должны были содержаться в отчете, лежащем сейчас перед королевой. – Генерал Эйзенхауэр знал, что в Лонгмедоу дела идут неважно, – сказала королева, закрывая картонную папку. – Я уверена, вам известно, что к тому моменту несколько сотрудников уже подавали жалобу через официальные каналы. Но вы пошли другим путем. – Да, мэм. – Вы взяли на себя смелость обратиться напрямую в военно-морскую разведку к адмиралу Баттcу, который доложил о происходящем премьер-министру. В результате ваших действий через сорок восемь часов Йелланд был уволен. Джоан мысленно вернулась в ту неделю, когда состоялся военный трибунал. Обвинение в “грубом нарушении субординации” бросил ей в лицо жутко надменный майор с пышными усами, растоптавший ее репутацию. Она перешла черту, нарушила правила, разгласила секрет государственной важности. Ей следовало использовать официальные каналы. Она лишилась доверия. Ей повезло, что ее уволили без лишнего шума. Королева продолжала: – Как несколько раз указано в отчете, в вооруженных силах необходимо соблюдение субординации. Вы были обязаны сообщить о своих опасениях непосредственному начальнику. Джоан склонила голову: – Да, мэм. – Но вы этого не сделали. – Я пыталась, мэм, но… – Кто был вашим непосредственным начальником? Джоан вздохнула: – Бригадир Йелланд, мэм. Надменный майор из трибунала не видел в этом ни капли иронии. – Хм. Кто в Лонгмедоу стоял над ним? Джоан старалась не выдать, какой болью отзывается в ней память о тех днях: – Никто, мэм. На лице королевы, когда она снова взглянула на папку, мелькнуло грозное выражение. Она что-то обдумывала. И тут Джоан решилась – у нее, возможно, осталось не так много времени. – Мэм? Королева подняла взгляд: – Да? – Прежде чем я… прежде чем вы… Мне нужно сообщить вам: я наткнулась на нечто… что меня встревожило. Знаю, вы можете подумать, что я говорю это просто из-за того, что… что только что услышала от вас, но, уверяю вас, это не так. – Говорите. – В папке по Дании, пару дней назад. В следующем месяце планируется государственный визит в эту страну. Мне показалось странным, что к документам приложена просьба о том, чтобы герцога Эдинбургского во время его отдельных выездов – ему, как вы знаете, таких предстоит два – сопровождала некая молодая дама из датского посольства. Я подумала, что это необычно, потому что она работает здесь, в Лондоне, а не в Копенгагене. Я справилась у личного секретаря герцога, но он сказал, что ничего об этом не знает. Эта просьба точно исходила не от него. Он не знаком с мисс Керн и почти уверен, что и герцог тоже. Дело в том… – Джоан заметила, что в голубых глазах королевы появился стальной блеск. – Продолжайте, – жестко произнесла Ее Величество. – Дело в том, мэм, что эта женщина, Ингрид Керн, очень эффектна. Шикарная блондинка – вы представляете себе типаж… Насколько мне известно, в дипломатических кругах ее знают. Ее присутствие было бы замечено. Начались бы вопросы, ответить на которые в нынешних обстоятельствах было бы затруднительно. Джоан знала, о чем говорит. Принц Филип питал слабость к красивым женщинам, особенно блондинкам. Они, в свою очередь, питали слабость к нему. В 1946 году, когда было объявлено о его помолвке, кто-то сочинил песенку о потере, которую молодые девушки понесли в лице блистательного “Филипа Маунтбеттена, офицера Королевского флота”. На Рождество, когда герцог совершал морское путешествие по Тихому океану, снова пошли разговоры. Пока они были в отъезде, жена его личного секретаря подала на развод, и по Лондону поползли слухи о том, чем оба мужчины занимались на “Британии”. Сегодня, появись герцог с блондинкой, которой с ним быть не должно, газетчики сделали бы выводы быстрее, чем печатается заголовок. В последовавшей тишине сталь в глазах королевы вытеснила голубизну. – Вы выяснили, от кого поступила эта просьба? – холодно и отрывисто спросила королева. – Нет, мэм. Я не осмелилась копать слишком глубоко, потому что… потому что… – Джоан понимала, что ее слова прозвучат сомнительно, особенно если вспомнить, по какой причине ее сюда вызвали. Но она решилась – пан или пропал. – Потому что я не знаю, кому можно доверять, мэм, – категорично заявила она. – В личном секретариате все вам невероятно преданы, но… Текст парижской речи исчез, а такого просто не бывает. Это невозможно; у нас всегда хранится слишком много резервных копий. Я, например, сохранила свою на память. Она лежала в ящике моего стола и тоже исчезла. Начальница машбюро чуть с ума не сошла. Все это было… странно . Сегодня утром, когда я вскользь спросила об Ингрид Керн, все сказали, что никогда не слышали этого имени. Но кто-то же оставил записку, мэм. Она была напечатана на машинке и не подписана. Мне удалить ее перед уходом? В любом случае я подумала, что вы должны знать. – Понятно. Пожалуйста, удалите. – И еще та история с Блэр-Хаусом в Вашингтоне. Это тоже было странно. – Про Блэр-Хаус я знаю, – отмахнулась королева. Ее мысли были далеко. – Недоразумение. – Да. Простите, мэм. Джоан замолчала. Она сказала все, что считала нужным сказать, и, как обычно, сказала слишком много. Отец часто повторял, что ей нужно учиться дипломатии, на что Джоан не возражала, но ее постоянно подводила пылкая приверженность ее представлениям о справедливости. Она просто не могла себя пересилить. Бросив последний взгляд на освещенную лампой комнату со спящими на полу собаками и семейными фотографиями в рамках, Джоан всем сердцем почувствовала, как ей нравилось работать на эту женщину и как грустно, что приходится от этого отказаться. – Не стоит, – сказала королева. – Прошу прощения? – Не извиняйтесь. – Королева, казалось, собралась с мыслями. – За Блэр-Хаус. И спасибо, что предупредили меня о мисс Керн. На самом деле я как раз собиралась попросить вас кое-что сделать для меня. – Она откинулась на спинку стула и слабо улыбнулась: – Я не была уверена, что вы готовы, но, похоже, вы этим уже занялись. Это значительно облегчает дело. – Но я думала… – Ах, да. Субординация. Ваш непростительный проступок. Джоан молчала. – Ради блага страны. Ого. Усатый майор на суде никогда так не выразился бы. Слова королевы все изменили. Королева отодвинула бумаги в угол стола. Она улыбалась: – Так думал мой отец. И генерал Эйзенхауэр тоже. – В самом деле? Но… – Военное командование… Все-таки каждое звено в его цепи должно быть надежным, не так ли? Именно так. Йелланд был некомпетентным грубияном на чрезвычайно важной должности и единственным, к кому Джоан могла обратиться с жалобой на него же. Она никогда не сожалела о том, что способствовала его отставке. Похоже, Ее Величество оценила иронию ситуации. Однако Джоан не забыла, с чего начался разговор. – Но вы сказали, что есть проблема, мэм. С моей биографией. – О да. – Королева показала на документ. – Вас разжаловали из офицеров в рядовые, хотя, на мой взгляд, вас следовало бы повысить. Однако я едва ли могу отменять решения Военно-морского флота. Вернее, могу, но не стану. Я полагаюсь на своих адмиралов, а они – на меня. – О, – сказала Джоан, внезапно почувствовав себя пробкой, всплывающей со дна океана. – Но мы что-нибудь придумаем. “Грубое нарушение субординации”. По крайней мере, через мою голову вы не перепрыгнете. Куда бы? Королева сохраняла серьезное выражение лица, но Джоан позволила себе улыбнуться: – Не уверена, что есть куда, мэм. – Вот и я говорю. Королева взглянула на часы и потянулась к стоящему на столе телефону. Она велела дворцовому оператору передать герцогу, что через пять минут, перед отъездом в Болтон, зайдет к нему. Затем повернулась к Джоан: – Я упомянула, что хочу поручить вам кое-какую работу. Пульс Джоан участился. – Конечно. Какую именно? Королева кратко изложила возникшие в Париже сомнения. Она полностью согласилась: странное исчезновение речи осталось необъяснимым. Кроме того, было неожиданное появление в меню устриц и раздражение по поводу теплого приема в Лувре, мелькнувшее на лице одного из ее придворных. – А теперь еще та девушка, Ингрид. Это подтверждает мои опасения – зарубежные визиты под угрозой. Может показаться, что я преувеличиваю, но мне хочется верить, что я вижу, когда что-то идет не так. – Понимаю. – Мне нужно, чтобы вы выяснили, что происходит. Я прошу вас о большом одолжении. По очевидным причинам вы будете действовать в одиночку. Больше мне не на кого опереться… Справитесь? – Да, мэм. – Джоан представила, как Елизавета I поручает похожие миссии лорду Уолсингему. Опасные и без расчета на чью-либо помощь. Это прямо по ее части. – Конечно, справлюсь. У вас есть предположения, кто за этим стоит? На кого обратить внимание? – Есть. Но я понятия не имею, с чего бы ему вести себя подобным образом. Пока я не стану называть имен. Я заметила: если я что-то говорю, люди склонны принимать это за истину в последней инстанции. Посмотрим, придете ли вы к такому же выводу самостоятельно. В любом случае он может действовать не один. – Понимаю, мэм. – Теперь, боюсь, мне пора идти. Я уже опаздываю. На протяжении всего разговора у Джоан крепло впечатление, что есть нечто, что беспокоит королеву даже больше того, что кто-то из ее ближайших советников работает против нее – фактически является предателем. Что может быть хуже? Джоан также чувствовала, что королеве не с кем поговорить о возникшей проблеме. Джоан было о чем подумать. глава 10 Викторианские виллы Болтона превосходили роскошью даже большинство особняков Челси. Они тянулись двумя рядами по обе стороны зеленого оазиса, окружавшего церковь Святой Марии, где собиралась немногочисленная элитная паства. Дом Деборы Фэрдейл, который она делила с мужем и дочерью, был самым большим и красивым – как и подобало резиденции голливудской звезды, полюбившейся Вест-Энду не меньше, чем Америке. Рожденная в Южной Каролине в семье учителя музыки, Дебора не могла и вообразить, что будет обмениваться шутками с королем Англии и сэром Лоренсом Оливье, но после съемок в паре с Кэри Грантом она приехала в Англию, чтобы сыграть в пьесе Ноэла Кауарда, влюбилась в британца и осталась навсегда. Еще в 1937 году в гримерке на Вест-Энде Пол Локк убедил ее, что работает автомехаником – что отчасти было правдой, хотя на самом деле он был автогонщиком. Теперь, в почтенные пятьдесят два года и без одной ноги – последствия битвы при Монте-Кассино [18] – Пол руководил собственной командой гонщиков. Он не возражал, когда его частенько называли “мистером Фэрдейлом”, хотя на самом деле она была “миссис Локк”. Дебора любила мужа в том числе и за это. Вместе они составляли пару, с которой мечтал свести знакомство каждый лондонский аристократ. Гордая южанка мисс Фэрдейл поддерживала традиции гостеприимства своего родного штата. Когда они принимали у себя королеву и герцога Эдинбургского, Дебора старалась пригласить также кого-нибудь выдающегося. Королевской чете не всегда удавалось выбирать собеседников себе по вкусу, а герцог питал ненасытную жажду к общению с деятелями искусства и науки, и Дебора стремилась разнообразить состав гостей. Она всю неделю волновалась, думая о предстоящем вечере, но прием сразу пошел не по плану. Пол пригласил конструктора ракет, который привел бы в восторг принца Филипа, но еще один гость, который должен был привлечь внимание королевы, опаздывал, а тем временем остальные собравшиеся хотели говорить только об убийстве. Дебора несколько раз пыталась перевести разговор на более возвышенные темы, но ко второму мартини поняла, что Ее Величество заинтересована не меньше других. Королева, со своей стороны, была довольна. Она выросла среди лучших сплетниц страны – родственниц матери – и привыкла, что людей неизменно занимают чужие проблемы. В этот вечер у нее были личные причины прислушаться к тому, что они говорят, и она никого не осуждала. Мало того, она испытывала искреннюю благодарность. – Скажите, – подала голос жена медиамагната, – из вашего дома действительно видно место, где это произошло? – Не совсем так, – призналась Дебора. Она стояла возле рояля в гостиной с окнами на две стороны и показывала на балконные окна. – Задний двор того дома примыкает к саду другого. Между нами еще пять домов. Но, если выглянуть из окна ванной на верхнем этаже, можно увидеть его крышу. – Боже мой! Как захватывающе! Вы что-нибудь слышали? – Ни звука, – мягко откликнулся Пол, обходя гостей с шейкером. – Хотя, послушать мою жену, так все произошло у нас в подвале. Дебора приняла нарочито оскорбленную позу: – Пол! Не будь так жесток. К нам действительно приходили полицейские, спрашивали, не видели ли мы следов беглецов, но увы. Стыдно признаться, я была разочарована. – Откуда вы знаете, что они не прятались у вас в саду? – спросила старая голливудская подруга Деборы. Та насмешливо приподняла бровь: – Кэрол, ты намекаешь, что мой сад похож на джунгли? Да, деревья и кусты у нас раскидистые, мы бы ничего не увидели, но куры подняли бы невообразимый гвалт. Они приходят в ярость, если кто-то смеет потревожить их сон. И Грегори тоже рвал бы глотку. Грегори Пеком звали петуха Деборы, печально известного в Болтоне предрассветным тревожным кукареканьем. Его оставили в живых только потому, что соседи были благодарны за свежие яйца. Грегори был обидчив и защищал свою территорию: он оглушил бы весь район, перепрыгни кто-нибудь через садовую стену. Но в ту ночь он спокойно спал до самого рассвета. – Кто-нибудь еще что-то видел? – поинтересовался конструктор ракет. – Полиция перетоптала все газоны в поисках улик, – сказала Дебора. – Можете себе представить, Грегори был не в восторге. Если бы кто-то действительно пролез в сад, он мог бы, полагаю, убежать по узкому боковому проходу. Я спрашивала Майка, нашего шофера, он живет на Крессуэлл-Плейс… – Ваш шофер живет здесь ? – спросила жена медиамагната. – Практически по соседству? – Через пять домов от нас. Дебора и Пол были одними из немногих жителей Болтона, кто еще мог себе позволить содержать отдельный дом для прислуги. – Он же должен что-то знать? – со своим очаровательным калифорнийским акцентом спросила Кэрол. – Может, он видел, как они заходили? Или выходили? Разговаривали с подельниками? Такое прекрасное слово, не правда ли? Подельники. Передает суть. – Майк ничего не видел. В ту ночь не видел. Но… – Дебора понизила голос, и гости наклонились ближе. – Он кое-что слышал. О других парах. Которые входили в тот самый дом. В другие ночи. – В дом декана? – Именно. Они выглядели очень респектабельно , – добавила она, подчеркнув последнее слово. – Хорошо одеты, мужчины – в бабочках, женщины – в мехах. Они приезжали на такси и сразу юркали за дверь. – Не может быть! – Еще как может. У него надежные источники. Майк он такой, разговорит любого. Просто кладезь знаний. Никогда не болтайте лишнего в машине, вот чему я от него научилась. Шоферы молчат, но слышат все . – Значит, дом декана служил… борделем? – спросил спутник Кэрол, известный охотник, косясь на королеву. Той было ужасно жаль бедного Клемента Мортона, но прерывать разговор она не хотела. – Боюсь даже подумать, что там происходило, – вздохнула Дебора. – Возможно, декан сдавал фешенебельные меблированные комнаты. Кто знает? – Ваш шофер слышал что-нибудь в ту ночь? – Ну… ему показалось, что он слышал выстрел, – призналась Дебора с видом невинной простушки, в свое время покорившим Голливуд. Последовал коллективный вдох, и посыпались вопросы. – Что? – Выстрел? – Вы серьезно? – Об этом нигде не упоминалось, – заметила жена медиамагната, раздосадованная тем, что газеты мужа упустили такую деталь. – Да-да, конечно, – согласилась Дебора. – Может, это был автомобильный выхлоп, но Майк клянется, что слышал что-то . Где-то в два или три часа ночи. Но я знаю точно: если Грегори не поднял тревогу, значит, это было не в нашем саду. Разговор перекинулся на другие темы, и охотник пустился в подробный рассказ о перипетиях своего недавнего путешествия в Танганьику. Королева ждала полчаса, надеясь, что гости вернутся к теме убийств. В конце концов любопытство вынудило ее решиться на нестандартный шаг. Королева как будто случайно пролила на платье остатки мартини. – О, какая неприятность. Дебора, вы не откажетесь мне помочь? Номинированная на два “Оскара” мисс Фэрдейл всегда умела работать в команде. Они устроились на краю ванной, старательно промокая пятно на атласной юбке влажным фланелевым лоскутом. Королева воспользовалась минутой и спросила, как поживает дочь Деборы, Бриджит. – Она, наверное, уже совсем взрослая? – Определенно, мэм. Ей семнадцать, и она меня ненавидит. – Уверена, что нет! – Она говорит мне об этом совершенно прямо. Я буржуазна и консервативна. Я слишком много внимания уделяю своей внешности. Мне плевать на будущее. – Боже, звучит довольно категорично. – О, она обожает меня до безумия. Вам все это еще предстоит, мэм. Как ваши малыши? – Прекрасно, – сказала королева. – Анна полна решимости делать все, что делает Чарльз, – и лучше. Непростая задача, когда тебе шесть, а брат настаивает на том, что он на два года старше. – Сомневаюсь, что она позволит разнице в возрасте встать у нее на пути. – Нет, конечно, нет. Даже если она считает меня буржуазной и консервативной, то вслух такого не говорит. Кстати, я хотела вас кое о чем спросить… Пол ведь состоит в “Артемиде”? Дебора кивнула: – Да, мэм. – Он слышал что-нибудь про тридцать первое? – Вы имеете в виду, о декане и его гостях? – спросила Дебора, аккуратно промокая юбку. Голос звучал расслабленно и непринужденно, но королева понимала, что перед ней прекрасная актриса. – Так, вообще, – ответила она, пытаясь выдержать тот же легкий тон, не слишком уверенная, что у нее получится. – О клубе… о том, что случилось потом. Очевидно, до голливудского уровня она не дотягивала. Дебора бросила на нее быстрый проницательный взгляд. – Слухи ходят разные, – осторожно произнесла она. – Я бы не стала обращать на них внимания, мэм. Королева надеялась, что ей и не придется, но слова Деборы укрепили ее в мысли, что это необходимо. Актриса подняла голову и еще раз промокнула юбку. – Вот. Думаю, готово! По крайней мере, мы не сделали хуже. – Она встала, положила фланель в корзину для белья и добавила: – Вы знаете, что вытворяют мужчины, когда переберут. Глупые забавы и дурачество. Я принципиально не спрашиваю Пола о подробностях. Уверена, если бы он мне рассказал, мне бы не понравилось. Королева почувствовала себя школьницей, которую отчитал учитель. Дебора была одной из самых откровенных ее подруг, и, если она не хочет говорить – никто не станет. Возможно, это к лучшему, учитывая все обстоятельства, но королева отчаянно желала, чтобы для нее подруга сделала исключение. – Большое спасибо, – сказала она, вставая и расправляя юбку. – Все еще заметно? Они решили, что заметно. Но что гости сделают вид, что нет. Филип как раз отказывался от предложения участвовать в гонках на “лагонде” Пола в Гудвуде. – Боже мой! Усатые мужи никогда мне этого не позволят! Они вытащат меня из-за руля за лацканы пиджака. – Но вы же должны иногда развлекаться, – настаивал охотник. – Никогда. Не позволено. Моя жизнь так скучна, вы даже себе не представляете. – Филип взглянул на королеву: – Подтверди, дорогая. Она бесстрастно улыбнулась: – Я бы не сказала, что слишком скучна. Мне бы хотелось думать, что мы иногда делаем что-то интересное. – Ничего подобного! Никогда! Она бы с радостью доказала ему обратное, но пора было уходить. Ей еще нужно было разобрать бумаги, а завтра предстоял насыщенный день. Хозяева проводили королевскую чету в переднюю. – Полагаю, на следующей неделе мы увидимся у вас во дворце, – сказал Пол, принимая у дворецкого меховую накидку королевы и передавая ее Филипу, который накинул ее на плечи жены. – Во дворце? – переспросил Филип. – Боже, бедняги. Зачем? – Бриджит будут представлять – вы забыли? Первый год. – И правда забыл. Она, значит, дебютантка? Мы за ней присмотрим, правда, Лилибет? Бедный ребенок. – Бедный ребенок? – спросил Пол. – Выстраивают их рядком, как агнцев на заклание. Я всегда чувствую себя ужасно нелепо – ходишь перед ними, киваешь, как болванчик. Девушки похожи на испуганных кроликов, а их матери – на кошек, слизавших сливки. – Филипп не счел нужным упомянуть, что его свояченица выступала против балов дебютанток, потому что туда проникает “всякая лондонская шваль”. – Ну вот, я буду той кошкой, слизавшей сливки, – сказала Дебора. – И Бриджит вполне может казаться испуганным кроликом. Но вы ей улыбнетесь, правда? Филип выглядел смущенным: – Обещаю сделать для Бриджит исключение. – И я знаю, вы уже говорили, что, вероятно, не сможете прийти, но мы были бы рады видеть вас в следующем месяце на вечеринке в ее честь, – добавил Пол. – Дебют – устаревшая традиция, я понимаю. Но мы все равно выкладываемся по полной. Билл Астор предоставил нам Кливден [19] . Устроим маскарад, тема – Шекспир. Можете прийти инкогнито, если хотите. Королева размышляла над ответом, когда прозвенел дверной звонок, и Дебора приложила руку к сердцу. – О! Наконец-то! Прибыл ее второй специальный гость. Представительный темнокожий мужчина в элегантном смокинге передавал пальто дворецкому. Королева отметила его слегка вьющиеся волосы, печальные глаза, знакомую улыбку… Она была поражена и восхищена, и жалела, что им пора уходить. Дебора снова превзошла себя. – Мэм, позвольте представить вам мистера Дюка Эллингтона, – сказала Дебора. – Он задержался в “Клубе 400”, но мы его прощаем. Маэстро поклонился: – Простите за опоздание, Ваше Величество. Минусы оплачиваемой работы. Я приехал так быстро, как позволила публика. Королева сияла: – Как я рада встретиться с вами, мистер Эллингтон. – Взаимно, мэм. – Это ваш первый визит в Лондон? – спросил Филип. – Нет, сэр. Я был здесь еще в тридцать третьем. – Эллингтон повернулся к королеве: – Задолго до вашего рождения, мэм. Он удержал ее взгляд. Родившаяся в 1926 году королева оценила его галантность. – Неужели? – сказала она, сохраняя приличествующий бесстрастный вид. Глаза маэстро заискрились: – Да, так и было. Я помню, как мы с вашим дядей, герцогом Кентским, играли на рояле в четыре руки. – И как он держался? – Неплохо для принца. Потом даже сел за барабаны. Спорить было бесполезно. В любом случае приятно вернуться. Вы любите джаз? – Я любила его всю жизнь, – заверила королева. – Я пообещал мисс Фэрдейл, что сыграю кое-что. У вас найдется время для пары песен? Королева подумала о том, что впереди напряженная неделя. Ей действительно следовало пойти домой и лечь спать, но сейчас, в эту минуту, она чувствовала себя на седьмом небе. Она сняла меховую накидку и вручила мужу. глава 11 Апрель подходил к концу. Королева и принц Филип готовились к насыщенной программе поездок по стране. Джоан не пригласили присоединиться к усатым мужам. Майлз Уркхарт убедил сэра Хью, что для нее в королевском поезде не хватит места. Однажды утром, когда она собиралась забрать красные коробки, Джоан услышала уверенный стук туфель Дилис Энтвистл по линолеуму коридора Северного крыла. Личная секретарша личного секретаря остановилась у открытой двери заместителя личного секретаря и кашлянула. Джоан подняла глаза. – Сэр Хью хотел бы кратко побеседовать с вами перед отъездом, – сказала Дилис. Джоан нахмурилась: – Со мной? – Да, мисс Макгроу. Джоан заметила, как Дилис поджала губы на “мисс Макгроу”. Джоан предлагала Дилис продолжать называть ее по имени, но та настояла на чопорном “мисс Макгроу”. Джоан чувствовала с ее стороны осуждение, и это ее расстраивало. Но показывать свои чувства было нельзя. – Иду. Вы не знаете, что он хочет обсудить? – Ни малейшего понятия. Сэр Хью не посвящает меня в свои дела. – С кислым выражением лица Дилис пропустила Джоан вперед. После того как королева ясно выразила свое отношение к эпизоду с “грубым нарушением субординации”, между Джоан и усатыми мужами установилось шаткое перемирие. Она сохранила свою должность в личном секретариате, но Уркхарт, с которым она делила кабинет, фактически объявил ей войну. Подробные инструкции о том, что должна делать Джоан в его отсутствие, он передавал через свою личную секретаршу Сару, хотя та работала в другом конце коридора, а стол Уркхарта стоял буквально напротив стола Джоан. От внимания Джоан не ускользнуло, что за расписание королевской четы в Дании, где так загадочно возникла Ингрид Керн, отвечал Уркхарт. Технически ему было проще, чем кому-либо еще, навредить королеве в ее зарубежных поездках. Но на самом деле каждый из троих мужчин имел доступ к соответствующим папкам и обладал достаточной властью, чтобы поручить персоналу молча выполнять его указания. Но Уркхарту было бы труднее остальных избежать разоблачения, думала Джоан. Теперь, когда она столкнулась с его упрямым инфантилизмом, она понимала, что он не умеет скрывать свои чувства. По сравнению с бригадиром Йелландом иметь с ним дело было сущим пустяком. Джоан пока редко сталкивалась с Джереми Раднор-Милном, пресс-секретарем. Он либо запирался в своем кабинете, либо встречался с полезными знакомыми. Над столом у него, заметила Джоан, висела большая фотография королевы в рамке. Как будто реального человека, работающего двумя этажами выше, ему было недостаточно. Сэр Хью Массон также не часто пересекался с Джоан. Она знала, что он человек проницательный и пользующийся уважением за умение находить выход из сложных ситуаций, ни с кем не портя отношений. Сам сэр Уинстон Черчилль был его поклонником и другом. Собственная военная биография личного секретаря оставалась загадкой: возможно, он служил в военной разведке. Его манеры отличались сдержанностью и педантизмом. Некоторые люди принимали его вежливость за слабость. Этой ошибки сэр Хью не прощал. Если бы личный секретарь оказался ее противником – он был бы противником грозным. Кабинет сэра Хью находился через коридор от кабинета Джоан и на два этажа ниже королевского; из окон виднелись кроны деревьев Грин-парка за дворцовой стеной. Светлую комнату с высокими потолками и георгианскими окнами украшали мраморный камин и несколько предметов антикварной мебели. Все здесь дышало спокойной силой и верностью традиции. В отличие от Ее Величества, сэр Хью не выставлял на безупречно чистый стол никакие памятные вещицы. Он указал Джоан на кресло с мягкими подлокотниками у камина. Она села. – Похоже, у нас проблема, – сказал он, садясь напротив нее. Снял очки и протер их. – С вашим жильем. – Понимаю. – Джоан сделала паузу. Она готовилась к гораздо худшему. – Нет, вообще-то, не понимаю. Какая проблема? – Как вы знаете, Майлз весьма болезненно относится к нарушениям дисциплины. Я немного покопался в вашем досье: вы каждый день ездите через весь Лондон из Боу – это шесть-семь миль. Верно? – Да. – Что, полагаю, было бы вполне приемлемо, если бы автобусы ходили без опозданий, но я слышал, в последнее время на транспорте нередки различные происшествия. Это совершенно недопустимо. Ее Величество ясно дала понять, что предпочитает иметь вас под рукой, и я не хочу, чтобы вы приезжали во дворец уставшей и всклокоченной. И уж тем более мы не можем позволить, чтобы временный помощник личного секретаря королевы ел на Брик-Лейн заливных угрей или что они там делают. Джоан закипала, но изо всех сил старалась сохранять спокойствие. – Я бы не сказала, что была хоть раз всклокочена… – попыталась она возразить, но сэр Хью снова ее перебил. – Дамы из личного секретариата не живут в Боу. Это же Ист-Энд. Слишком далеко, во всех смыслах. Вы рискуете показаться непрофессиональной. – Я… – Поэтому я организовал альтернативу. Более подходящее жилье, ближе к дому. Приличный адрес в Пимлико. В пешей доступности от дворца. Добрых двадцать минут, но считайте это зарядкой. Ого. Это было неожиданно. – Очень любезно с вашей стороны, но… – Но что? Я, собственно, не предлагаю, Джоан. Я информирую. – Он поджал губы и взглянул на нее через сложенные домиком пальцы. – Понимаю, но боюсь… что не смогу себе это позволить, – призналась Джоан. Неужели он думает, что она не жила бы ближе, будь у нее возможность? В ее нынешнем финансовом положении лучшим, на что она могла рассчитывать, была комната в квартире тетки, которую Джоан делила с тремя маленькими кузинами. – Цены в Вестминстере не самые щадящие, – согласился сэр Хью. – Я понимаю. И хорошую квартиру найти трудно – если только не знать нужных людей. Вы улыбаетесь. Я так понимаю, вы хотите сказать, что не знаете нужных людей, тогда как я знаю. Вы, вероятно, правы. Как выяснилось, есть человек, способный вам помочь. Аренда, наверное, все еще чуть выше вашего бюджета, даже с повышением жалованья… – Мне повысили зарплату? – Разве вам никто не сказал? Да, существенно. Тем не менее тот квартал Пимлико может оказаться вам не по карману, но пока не беспокойтесь об этом. Важно, чтобы вы были здесь, когда нужны, и благополучно добирались домой. – Он покачал головой. – Не хочется думать о том, что бывает по ту сторону Флит-стрит. – Там вполне безопасно, – заверила его Джоан. – Вы удивились бы. Нос секретаря дернулся, словно он что-то вспомнил: – Я, кстати, заметил, что у вас почти нет акцента. Как вам удалось от него избавиться? – Что вы имеете в виду? – Кокни. Вы же выросли в Ист-Энде… – Я от него не избавлялась, – сказала Джоан. – Я ходила в школу в Кембридже. Мой отец там работает. – О! Неужели? В университете? В каком колледже? – Святого Ансельма. Лицо сэра Хью внезапно просветлело. – Вот как! Понятия не имел. Чем он занимается? – В каком смысле? – В академическом. Один из моих крестников учится в Святом Ансельме, изучает классику. Любопытно, может быть, они знакомы. Джоан криво улыбнулась: – Уверена, что знакомы. Мой отец – старший портье. Сэр Хью одно краткое мгновение выглядел сбитым с толку. – А. Хм. Что ж. Понятно. Это важная должность. – Искренний интерес в его глазах сменился другим, не самым добрым выражением. – Помню, я до смерти боялся старшего портье в Тринити. Шесть футов четыре дюйма в котелке. – Мой отец – шесть футов пять дюймов. Сэр Хью нахмурился: – Погодите-ка. Крестник что-то упоминал… Он не был на Сомме? Награжден за доблесть? Джоан кивнула. Винсент Макгроу был своего рода легендой среди студентов: под огнем в одиночку спас четырех офицеров Колдстримской гвардии, запертых в обваливающемся окопе. Почти семи футов росту, он был умелым боксером и строгим, но справедливым бичом пьяных гуляк-студентов. Дома же он был мягким и ласковым, как котенок, чемпионом в решении кроссвордов из “Таймс” и сентиментальным отцом-одиночкой единственной дочери, которую обожал. – Вы, должно быть, очень им гордитесь, – предположил сэр Хью. Джоан пожала плечами: – Конечно. Выражение лица сэра Хью стало наконец нейтральным. Нельзя было понять, рад он работать с дочерью героя Первой мировой войны или встревожен необходимостью вести беседу с отпрыском школьного служащего. Он снова сложил пальцы домиком. – Дело в том, что нам всем предстоит изрядно потрудиться, пока мы не найдем вам замену. Вернее, замену Фионе. Впереди у нас особенно напряженные несколько месяцев. Много дипломатических визитов за границу. Дания – это… Дания. Всегда хорошо дружить со скандинавами. Плюс они, конечно, в родстве. – Простите, кто? – Ее Величество и датская королевская семья. И герцог. Это помогает. Но затем предстоит поездка в Канаду и Америку, и она ни в коем случае не должна обернуться провалом. Канада – жемчужина в короне Содружества. Ее Величество знает эту страну и любит ее. А Соединенные Штаты… Едва ли нужно объяснять… после Суэца… – Понимаю, – сказала Джоан. Сэр Хью посмотрел на нее со скепсисом: – Реакция Вашингтона на вмешательство в египетские дела была весьма враждебной. Они угрожали нашей экономической стабильности. – Знаю, – сказала Джоан. – Должно быть, для мистера Идена это стало шоком после союзнических отношений военного времени. – Более чем. Он переоценил свои силы. – И, полагаю, они все еще злятся из-за Берджесса и Маклейна. Гай Берджесс и Дональд Маклейн были британскими дипломатами, в 1951 году внезапно бежавшими в Москву, что вызвало международный скандал. Оба работали в Вашингтоне с секретной информацией, отчитываясь перед Министерством иностранных дел и, как оказалось, КГБ. Слишком поздно обнаружилось, что они годами передавали информацию Советам. Сэр Хью бросил на Джоан оценивающий взгляд сквозь очки. Она решила, что трансатлантические политические отношения не были сильной стороной Фионы. – В любом случае надо заново строить мосты, – признал он. – И Ее Величество – секретное оружие мистера Макмиллана. И мы обязаны применить его с убийственной точностью и сокрушительным эффектом. Королева должна быть ослепительна. – А они хотят быть ослепленными? – По моему опыту, все хотят. Некоторые снобы считают, что к ним это не относится, но в итоге оказываются самыми ослепленными. У нас есть преимущество: она привлекательная молодая женщина. И добросовестная. Королеве может не хватать образования, но инстинкты у нее отличные. Еще бы, подумала Джоан. Возможно, лучше ваших. Она ничего не сказала. – Она, кажется, благоволит вам, так что, полагаю, вы проведете много времени в ее обществе, когда мы вернемся. Если у вас возникнут какие-либо проблемы, я хочу, чтобы вы обращались ко мне напрямую. Могу я получить ваши заверения в этом? – Безусловно, – солгала Джоан. – Отлично. Удачи. И дайте мне знать, если возникнут проблемы с Долфин-сквер. Ее Величество не подняла бы вопрос, если бы не хотела его решить, так что я предположу, что вы согласны? Вы можете переехать на выходных. – Долфин-сквер? – переспросила Джоан. Сэр Хью нахмурился: – Разве я не сказал? Ваш новый адрес. Большой комплекс у реки. Даже несколько комплексов, по сути. Некоторые члены Парламента держат там лондонские квартиры. Моя тетя какое-то время жила там. Вполне респектабельно и, самое главное, безопасно . Да, Дилис? Секретарша пришла сообщить, что следующий посетитель ждет. Вернувшись к себе в кабинет, Джоан задумалась. Неужели сэр Хью думает, что купил ее молчание за модный адрес? Ему определенно хотелось бы знать, что они с Ее Величеством затевают. Но тут Джоан не могла его упрекать. На его месте она тоже хотела бы знать. Если личный секретарь работает против Короны, то он очень хорошо заметает следы. Трудно представить себе более преданного королеве человека. Но в то же время это означает, что он понимает, насколько высоки ставки. Если бы он действительно хотел навредить королеве, он бы знал, как это сделать. Что, если он работает на иностранное государство? Неужели его еще в тридцатые завербовали Советы, как Берджесса и Маклейна? В доме георгианской архитектуры, посреди антиквариата, трудно было вообразить себе более совершенного британца. Но если им нужен был шпион, разве не именно такого человека они выбрали бы? глава 12 После короткой вылазки в Эссекс инспектор Дарбишир был рад снова оказаться на своей территории. Случайно совпало, что Крессуэлл-Плейс находился близко к дому, где он жил с женой и дочерями. Это оказалось очень кстати, потому что инспектор не оставил надежды спокойно побеседовать с парой-тройкой ключевых свидетелей, до которых никак не мог добраться. С одним удалось поговорить по телефону, что, впрочем, породило еще больше проблем. В рабочее время жильцов никогда не бывало дома, поэтому Дарбишир несколько раз заходил к ним рано утром или после пятичасового чая. Он был обязан перепроверить их показания. Но никто ему так и не открыл. Сейчас часы показывали почти десять вечера, и каждый уважающий себя лондонец – тот, кто не шатается по клубам для джентльменов и не обслуживает шатающихся, – уже собирался ложиться спать. Может, он наконец застанет дома миссис Грегсон из дома номер 23? Дарбишир с трудом сдерживал нетерпение. Он по-прежнему придерживался версии, что убитую пару заманили на место преступления из-за сомнительных делишек мистера Переса. Дарбишир и его люди опросили недавних клиентов мисс Уайт и мисс Фонтейн – разношерстную компанию финансистов, плейбоев, экспатов и промышленников. Среди поклонников мисс Фонтейн обнаружился даже безнадежно влюбленный поэт, который не мог позволить себе ее общество, прямо как в опере. Большинство были смущены его вопросами, но никто не выглядел способным задушить человека и не имел для того никаких видимых причин. Но вот Перес… Перес путешествовал по поддельным документам, а Дарбишир пока так и не выяснил, где он их взял. Ответы крылись здесь, он был в этом уверен. По поводу мотива убийств у него появились кое-какие догадки. Способ был им известен. Но точное время убийства оставалось неустановленным. Кроме того, инспектору не давал покоя вопрос: почему никто из соседей ничего не заметил. Свидетельство миссис Грегсон, жившей практически напротив дома декана, многое могло прояснить. Она, должно быть, ошиблась, перечисляя тех, кто входил и выходил из дверей дома, и не назвав убийц. Но на первом допросе она божилась, что запомнила всех в точности. Миссис Грегсон, молодая мать, в ту ночь стояла у окна гостиной и укачивала беспокойного младенца; наверное, она и сама давно не спала как следует. Она говорила с двумя сержантами на следующий день после того, как обнаружили тела. Она утверждала, что отчаялась уложить малыша и поэтому постоянно смотрела на часы. Дарбишир знал, что она верно указала время прибытия и ухода компании из “Артемиды”, что подтвердил таксист, который привез их на Крессуэлл-Плейс, и два других, позже ночью развозившие их по домам. Ничего удивительного, если миссис Грегсон что-то пропустила, хоть это и казалось странным и нуждалось в прояснении. В отличие от соседских, дом миссис Грегсон (под номером 23) принадлежал к довольно редкой категории зданий, выстроенных в стиле движения “Искусств и ремесел” [20] . Верхняя половина была облицована терракотовой плиткой, что, по мнению Дарбишира, отдавало претенциозностью, будто домишко воображал себя коттеджем в Танбридж-Уэллсе [21] . Инспектор постучал. Ему открыл молодой человек, которого Дарбишир уже встречал. Худой, бледный, нервный. Или настороженный? – Мистер Грегсон? Молодой человек кивнул. – Простите, что беспокою в такой поздний час. Ваша супруга вернулась? – Вернулась? – Мужчина моргнул. – В прошлый понедельник вы сказали, что она уехала к матери. Из-за стресса. Могу понять. Но я нашел телефонный номер дома в Шропшире – далеко ее родители живут, верно? Я туда позвонил, и мне сказали, что ваша жена ушла гулять с дочкой. Потом она сама мне любезно перезвонила и подтвердила все, что говорила раньше. Но я запутался. Думаю, в чем-то мы друг друга не поняли. – Да? На мужчине был вязаный свитер с довольно большой дыркой, заметил Дарбишир. Почему жена ему не заштопала? Впрочем, у миссис Грегсон был на руках младенец, так что, возможно, это все объясняло. Собеседник пытался придать лицу выражение вежливого равнодушия, но ему мешало напряжение. – Просто у моей миссис Грегсон… то есть вашей миссис Грегсон… у нее мальчик, а не девочка, не так ли? Так она говорила в первоначальных показаниях. Вряд ли мать перепутает пол ребенка! – Лицо Дарбишира расплылось в жизнерадостной улыбке. – А-а. – Мистер Грегсон на мгновение смутился, но складка у него между бровей быстро разгладилась. – Они, наверное, имели в виду, что она гуляла с дочкой сестры. Они тоже гостят у моих тестя и тещи. Линда, моя жена, помогает им, когда может. Возможно, она взяла на прогулку обоих детей. Дарбишир кивнул: – Конечно. Логично. Спасибо. – Не за что, – сказал мистер Грегсон с улыбкой… облегчения? – Кстати, можно войти? – спросил Дарбишир. – Не хотелось бы перебудить всю улицу. – Нет. – Ответ прозвучал резко. – Просто я… работаю. Я фотограф. Процесс требует деликатности. Нельзя нарушать. Простите. Фотограф. Хм. Дарбишир не особо разбирался в фотографии, но, возможно, это объясняло стойкий неприятный запах, исходивший откуда-то из глубины дома. – Ну что ж, – непринужденно сказал он. – Придется остаться здесь. Интересно, что скажут соседи. Ха! Мистер Грегсон был непреклонен: – Сожалею, больше ничем не могу помочь. Дарбишир покачал головой: – Что вы! Уверен, можете. Когда миссис Грегсон перезвонила, я задал ей несколько вопросов о ребенке. Я спросил, не было ли у нее в ту ночь колик – как я сказал, я перепутал – и ваша жена ответила, что она мучилась неделями, но ей становилось лучше. Ей , понимаете. Девочке. Не мальчику, как записал мой сержант в первый раз, когда говорил с вами обоими. Мальчику по имени Фрэнсис. Верно? – Простите, что? А, да – Фрэнсис. С таким именем легко перепутать. – Только не “он” и “она”. – Дарбишир все еще улыбался, но его взгляд стал жестче. – Понимаю, о чем вы. Не знаю, о чем думала жена. – Вот и я тоже, мистер Грегсон. Мы с коллегами опросили жителей по всей улице и несколько раз упоминали о молодой женщине с ребенком, страдающим коликами. И знаете что? Никто не видел здесь младенца. Ни одна живая душа. – Мы живем тихо. У жены проблемы со здоровьем. – И не слышал. Как можно не слышать ребенка, который всю ночь плачет из-за колик? – Он не плачет, если мы его укачиваем. – Так он теперь “он”? – Он всегда был “он”! Моя жена запуталась! Она вас не поняла. Она плохо спит. – Я так и подумал, – сказал Дарбишир. Затем в его голосе внезапно прорезался металл. – Насчет ребенка. В архиве за последние два года нет записи о рождении Фрэнсиса Грегсона или, если уж на то пошло, Фрэнсис Грегсон – я искал оба варианта. Либо ваша жена в серьезной опасности, либо ее тоже никогда не существовало. Первое или второе, мистер Грегсон? – Послушайте. – Лицо мистера Грегсона скривилось, он сгорбился, будто на него что-то давило. – Все, что она сказала, правда, я клянусь. О том, что произошло напротив. Я почти всю ночь не спал и тоже это видел. Мы не знаем, кто это сделал, и у нас нет причин вас обманывать. Мы просто хотели исполнить свой долг. Да, она напугана. Боится за свою жизнь. Вы ее в чем-то обвиняете? Дарбишир остался непоколебим: – Учитывая, как мало полезного она нам сообщила, скорее да. Я полагаю, она до сегодняшней минуты напрасно тратила время полиции. Передайте ей, что утром я хотел бы видеть ее в участке. И вас тоже, сэр. Если не явитесь, будут последствия. Спокойной ночи, мистер Грегсон. Приятных снов. Он перешел на другую сторону улицы, где жил его второй неуловимый свидетель. Дом номер 42, стоящий через один от дома 44 (нумерация домов здесь шла подряд, а не по четной и нечетной сторонам улицы), был лондонской резиденцией Уильяма Пиндера, государственного служащего. Мистер Пиндер – который определенно существовал, что подтвердило Военное министерство, – пару раз разговаривал с полицией и утверждал, что в ту ночь был дома один, принял снотворное, ничего не видел и не слышал. Дарбишир хотел задать мистеру Пиндеру несколько дополнительных вопросов, но до сих пор так и не мог его застать. Инспектор постучал без особой надежды, но, к его удивлению, дверь через минуту приоткрылась. – Да? – требовательно спросил женский голос через узкую щель. Аристократический выговор слышался даже в одном этом слове. Дарбишир вспомнил, что по телефону произношение миссис Грегсон показалось ему более изысканным, чем у ее мужа. Стоило ли делать из этого далеко идущие выводы? Или он просто упражняется в снобизме? – Полиция, мэм, – объяснил Дарбишир. – Не могли бы вы?.. Женщина открыла дверь примерно на фут, она была в халате и тапочках, в бигуди под розовой сеточкой и с пледом на плечах. – Я могу вам помочь? – Вы, случаем, не миссис Пиндер? – Марион Пиндер, верно. – Я детектив-инспектор Дарбишир, уголовный розыск. Простите за беспокойство. Ваш супруг дома? Она нахмурилась: – Нет. Он, э-э… нет. Он за городом. – Не в Шропшире, случаем? Она уставилась на него: – В Суррее. Он гостит у своих родителей. А что такое? Она заметила на лице Дарбишира выражение недоверия. Но совпадения случаются. Инспектор напомнил себе о презумпции невиновности. – Простите, что спрашиваю, но почему он не с вами? Я имею в виду, вы с детьми, насколько нам известно, живете в Рейгейте. Мистер Пиндер приезжает сюда в будни, чтобы быть ближе к работе, так? Миссис Пиндер нахмурилась и плотнее закуталась в плед. Она не собиралась приглашать его внутрь. Дарбишир по натуре был человеком дружелюбным, и ему не очень нравилось в ходе расследования давить на людей. Но делать это он умел. – Да, обычно Билл остается здесь, – согласилась она. – С воскресенья по четверг. Но он нездоров. Я просто разбираю кое-какие вещи. – Какая-то инфекция? – Нет! Ничего подобного. Мы просто… – Ее лицо окаменело. – Если хотите знать… Нам нужно пожить отдельно. Нужно было . Я думаю… – Женщина не договорила. Она выглядела потерянной и печальной. Дарбишир понимал, что ей нужно крепкое плечо, чтобы выплакаться. Но это будет не его плечо. – Можете попросить его связаться со мной? Один из ваших соседей утверждает, что ночью слышал выстрел… – Выстрел? – Она чуть не подпрыгнула от испуга. – Да, и если стреляли не в доме сорок четыре – чему у нас нет доказательств, – то в вашем доме. Если вообще стреляли. Дом посередине пустует. – Знаю. Но у нас никто не стрелял. У нас даже ружья нет. Мой муж крепко спал, как я и говорила. У него в последнее время проблемы со сном, и он принял снотворное. Я знаю это, потому что наутро, когда мы разговаривали, он был очень вялым. Он бы и парад проспал. А кстати, кто сказал про выстрел? Те скоты через дорогу? – Она метнула взгляд за плечо Дарбишира. – Не верьте ни единому их слову. Он был так поражен ругательством, прозвучавшим из-под уютных бигуди, что не сразу пришел в себя. – А что с ними? Вы имеете в виду Грегсонов из дома двадцать три? – Грегсонов? Нет. Я про Хэллидеев. Но они выехали в прошлом месяце из-за потопа. Я собиралась в город на балет и видела, как они грузят свои пожитки в фургон. – Из-за потопа? – Да. У них трубу прорвало. Миссис Хэллидей сказала, что дом будет сохнуть как минимум несколько недель. А у нее проблемы с легкими, и они нашли что-то недорогое в Эрлс-Корте. – Очень интересно. – От внимания Дарбишира не ускользнуло, какой разговорчивой внезапно стала миссис Пиндер. – Но, если вы не знаете Грегсонов, про кого вы говорили? Женщина поджала губы и снова замолчала. – Каких именно “скотов” вы имели в виду, миссис Пиндер? – Спросите у моего мужа. А теперь извините, но мне пора ложиться спать. Она захлопнула дверь у него перед носом. Дарбишир обернулся и посмотрел напротив, на дом номер 22. Именно туда был обращен взгляд миссис Пиндер, когда у нее вырвалось оскорбительное слово. Это был еще один дом под черепичной крышей в стиле “Искусств и ремесел”, немного выше других за счет дополнительного этажа с парой окон. Мысленно Дарбишир сверился со своими записями. Нынешние жильцы были какими-то учеными – люди приятные, но как свидетели бесполезные. Согласно их показаниям, они не видели ничего из происходившего в доме номер 44, но один из них слышал вдалеке рев мотоцикла, что подтверждало гипотезу о выхлопе. Дарбишир постучал в дверь. Никто не ответил. Он пришел на Крессуэлл-Плейс с одним списком вопросов, а уходил с другим. Что не так с Уильямом Пиндером, если вообще что-то? Кто такие Грегсоны и почему они готовы жить в сыром доме, притворяясь, что заботятся о несуществующем ребенке? Может, он вообще беспокоится не о тех свидетелях? И, наконец, что за “скоты” живут в доме номер 22? Во что влипли Джина Фонтейн и Дино Перес? глава 13 На следующий день, завершив необходимые приготовления, Дарбишир вернулся на Крессуэлл-Плейс с ордерами, несколькими крепкими констеблями и тараном – на случай, если придется выламывать двери. Пришлось. Ни одна дверь в домах номер 22 и 23 не открылась. Оба дома оказались пусты. В доме номер 23 висел сильный запах плесени. Официально он пустовал с тех пор, как месяц назад уехали Хэллидеи, как и говорила миссис Пиндер. В доме номер 22, напротив, царила стерильная чистота. Договор аренды был в порядке, но в отделении Кингс-колледжа, где якобы работали снимавшие дом ученые, никогда о них не слышали, и паре каким-то образом удалось прожить в доме несколько недель, не оставив ни одного отпечатка пальца. Небольшое утешение они получили от миссис Пиндер, которая неохотно позволила им войти в дом номер 42. Команда провела тщательный обыск, но не нашла никаких доказательств того, что здесь стреляли или недавно перекрашивали стены. Дарбишир воспользовался возможностью заглянуть на задний двор, и тут же собака во дворе дома номер 41 подняла оглушительный лай. Та самая собака, которая той ночью хранила вежливое молчание. Дарбишир мысленно отметил этот факт. На сержанта Вулгара их неудача произвела чрезвычайно сильное впечатление, что усилило его бестолковость. Зато молодой старший инспектор Венейблз, счастливо вернувшийся за свой стол, только усмехнулся и иронично отсалютовал Дарбиширу: – Слышал, с домом осечка вышла. Соболезную, Фред. Пропустим позже по стаканчику? После работы они вышли из участка на Лукан-Плейс и направились в паб возле Кадоган-сквер, который выбрал Венейблз. Это была странная передышка. Звезда Кенсингтона и Челси вопреки обыкновению держался дружелюбно, но спустя пять минут болтовни на тему его недавнего отпуска Дарбишир так не понял, чего ждет от него коллега: соболезнования или поздравления. Дарбишир предполагал, что Венейблз начнет ерничать насчет утренней “осечки”, но старший инспектор рассуждал о последних матчах “Фулхэма” и своих опасениях по поводу влияния рок-н-ролла на современную молодежь, особенно на девушек. – Видел я этого Элвиса Пресли. Девчонки-поклонницы теряют от него голову, понимаешь. Известны даже случаи, когда они… – Он понизил голос: – …Ходили под себя. Боже, помоги нам всем, когда он приедет в Британию. Дочерям Дарбишира было четыре и семь, так что он не слишком беспокоился. Он находил новую музыку достаточно заводной, но для танцев предпочитал звучание больших оркестров. Тем не менее он решил, что посмотрит кадры с концерта Элвиса, когда Венейблз брякнул на стол пустую пивную кружку, встал и сказал, что ему пора. Вряд ли стоило тащиться так далеко ради этой странной, бессвязной беседы. Они попрощались у паба, и Дарбишир направился на запад, домой, думая о своих милых маленьких дочках. Возможно, он слишком погрузился в свои мысли, поэтому так сильно испугался, когда кто-то внезапно схватил его за плечо. Инспектор развернулся, готовый вступить в драку. Но драться с ним никто не собирался, хотя хватка незнакомца оставалась крепкой, несмотря на его небольшой рост. Спутник Дарбишира выглядел подчеркнуто невыразительно. Бледное лицо под коричневой шляпой, стандартный макинтош, коричневые туфли на мягкой подошве. Он развернул Дарбишира на юг. – Давайте пройдемся, старина. Так будет проще. Дарбишир повиновался. Он сквозь пальто чувствовал, что что-то впивается ему в спину – то ли нож, то ли свернутая газета, то ли пистолет. Они довольно быстро прошагали мимо сквера. На улице царило оживление; ехали машины, спешили пешеходы. Если бы спутник попытался завести его в переулок, подальше от любопытных глаз, Дарбишир рискнул бы вырваться, но пока предпочел услышать, что скажет ему этот человек. Инспектор не расслаблялся, держась наготове к любому повороту событий. Небрежный тон незнакомца не вязался с цепкостью руки на плече полицейского. – У меня есть для вас сообщение. В ваших интересах меня выслушать. Это ненадолго. – Кто вас послал? Я разговариваю с шарманщиками, а не с их обезьянками. – Ужасно извиняюсь, старина. Сегодня только обезьянка. Поверьте, если бы вы знали, кто шарманщик, были бы польщены. – Что за сообщение? – спросил Дарбишир. – Убийства в Челси. Вы отлично работаете, очень тщательно. Можно только восхититься. Мы поддерживаем вас полностью – мы хотим поймать злодеев не меньше, чем вы. С радостью поможем вам чем сможем. Но, боюсь, вы направляетесь в тупик, старина. Опасный тупик. Мы были бы признательны, если бы вы оставили все как есть. У кого, черт возьми, хватило наглости угрожать инспектору в центре Лондона средь бела дня? Их окружали люди, хотя, как истинные лондонцы, они не обращали на пару ни малейшего внимания. – Я полицейский, – пробормотал Дарбишир. – Я не оставляю все как есть. Это моя работа – не оставлять все как есть. – Достойно восхищения, как я и сказал. Но здесь это вам не поможет. Свидетели сказали вам все что могли, и они не лгали. Обезьянка или нет, я могу вас в этом заверить. Дарбишира его заверения не убедили. – Полагаю, вы имеете в виду Грегсона. Кто, черт возьми, живет в покрытой плесенью, вонючей квартире, ради того чтобы ввести полицейских в заблуждение? Что происходит? Чего я не знаю? – Ничего, что должно вас беспокоить. Ничего противозаконного. – Да? Полагаю, соседи Грегсонов стерли все отпечатки пальцев, потому что им захотелось сделать весеннюю уборку. Мне, кстати, в другую сторону. – Знаю. На углу Кадоган-Гарденс спутник толкнул его налево. Его тон по-прежнему был спокойным и чуть насмешливым. – Вы, наверное, уже вообразили преступные банды, наркотики и прочие гнусности. Может, они планировали ограбить банк, как в “Убийцах леди” [22] ? Отличная картина, очень смешная. Или похитили отпрыска королевской семьи? Или держали в подвале гниющий труп? Могу вас уверить, все это не имеет никакого отношения к реальности. Дарбишир как раз думал о чем-то подобном, а теперь убедился, что имеет дело с бандой. Кто еще послал бы гонца со своеобразной манерой речи, называющего служителя закона “стариной” и выглядящего как дешевая копия Хамфри Богарта? Именно несообразность всего этого заставляла поверить, что он не ошибается в своих предположениях, хотя конкретный сценарий стал для него неожиданностью. Может, это отвлекающий маневр? Или он что-то упустил? Или все это сплошная ложь? – Простите, если слова незнакомого человека, который пристает ко мне на улице, вызовут у меня сомнения. Мужчина ослабил хватку. – Понимаю ваше недоверие. Но я хотел, чтобы вы услышали это от нас лично. Без обид. Продолжайте работу. Просто… сосредоточьтесь на том, что было сказано, а не на том, кто это сказал. Будьте хорошим мальчиком. Это в наших общих интересах. – Он на мгновение поднял свободную руку и махнул ею, словно подавал сигнал другу на другом конце улицы. – Вот и моя карета. Было приятно побеседовать. Не забудьте, что я сказал. Черное такси плавно остановилось у обочины, и незнакомец, почти не сбавляя шага, запрыгнул в него. Такси влилось в поток машин на Слоун-стрит, и Дарбишир смотрел, как оно удаляется в направлении Гайд-парка. Он понятия не имел, кто этот человек и на кого он работает, но не мог не восхититься изяществом проведенной операции. Венейблз был в курсе. Поэтому и повел Дарбишира в тот паб. Это было настолько очевидно, что старший инспектор даже не счел нужным искать другие объяснения. Либо ниточка тянется на самый верх, либо Венейблз связан с крайне сомнительными личностями. В любом случае преследование неуловимых свидетелей ни к чему не приведет. Его первоначальные опасения, что это дело не будет простым, оправдались. Поворачивая к дому, Дарбишир мрачно усмехнулся про себя. глава 14 Филип был прав, говоря о необходимости покончить с устаревшей традицией представления ко двору готовящихся к замужеству юных дебютанток. Возможно, во времена королевы Шарлотты в этом был смысл, но к 1957 году георгианская церемония определенно вышла из моды. И она отнимала так много времени. Королева уже решила, что в следующем году бал дебютанток будет последним, хотя об этом еще не объявляли официально. Однако после замечательного вечера в компании Дюка Эллингтона она решила сделать исключение для Бриджит Фэрдейл. Королева очень любила Дебору, и оброненное ею слово “инкогнито” решило дело. Королева с детства обожала наряжаться, и ей нравилось незаметно наблюдать за людьми. Делать это было гораздо проще, если при этом никто не глазел на нее. Кроме того, тема “Шекспир” позволяла легко соорудить подходящий костюм. А местом действия был дворец Кливден, который послужит великолепным фоном для всего, что задумала Дебора. У Филипа никаких затруднений с выбором костюма не возникло. Для датского принца, даже отказавшегося от титула, возможность прийти в наряде Гамлета была слишком привлекательна, чтобы ее упускать. Он заказал такой же выгодно оттенявший его светло-русые волосы черный бархатный дублет, какой носил на экране Лоренс Оливье. Королевская чета поднялась к детям в комнату пожелать им спокойной ночи, и те пришли в восторг. Особенно королеву обрадовало, что Анна целую минуту разглядывала мать, прежде чем ее узнала. Кливден расположен выше по Темзе, в получасе езды от Виндзора. Бывшее поместье герцогов купил и отреставрировал Уильям Уолдорф Астор, второй богач Америки, который решил переселиться сюда после семейного скандала. Он построил первую гостиницу “Уолдорф”, которая теперь стала частью “Уолдорф-Астории”, где останавливались президенты и принцы. Королева тоже будет жить там, когда поедет в Нью-Йорк. Интерьеры Кливдена обновила невестка Уильяма, Нэнси Астор, с помощью подруги по Вирджинии Нэнси Ланкастер. Комнаты Кливдена роскошью во многом затмили убранство Виндзорского замка. Королева не испытывала нехватки в антикварной мебели и гобеленах – они веками передавались в семье из поколения в поколение – но часть из них уже немного обветшала, тогда как в доме Асторов стояла мебель, некогда принадлежавшая Людовику XV и великолепно отреставрированная. Американские деньги делали свое дело. К тому же у королевы не было такой роскоши, как ковры в ванных комнатах, а Нэнси Астор, судя по всему, считала это нормой. Даже посещение дамской комнаты в Кливдене производило неизгладимое впечатление. В этот вечер территория поместья была залита электрическим светом гирлянд и фонариков. Дебора Фэрдейл попросила Сесила Битона [23] оформить ее в театральных декорациях, и на дороге от фонтана к главному дому гостей встречали вдохновленные “Сном в летнюю ночь” сказочные существа в костюмах из листьев и цветов. На парадных ступенях стоял даже убранный цветами осел. Дебора и Пол ждали королевскую чету в холле. Королеве всегда нравилась здесь лестница с резными столбами перил, украшенными изображением влюбленных пар. Сегодня лестницу увили розами. Актриса выглядела великолепно в парике до талии – она изображала Титанию. Ее муж оделся Обероном, в греческом стиле. После обычных приветствий Пол улыбнулся королеве. – Я вас еле узнал в бриджах, мэм. И шляпа с пером! Дайте угадаю… – Он нахмурился и замешкался. – Она Виола, – перебила его жена-актриса, – переодетая в Цезарио. – Верно, мэм? Обожаю бриджи, очень вам идет. Вы их раньше носили? – Однажды в Виндзоре я была Аладдином, – призналась королева с улыбкой. Филип, когда навещал ее перед отплытием на войну, высоко оценил ее наряд и образ. – О, коллега по сцене! – провозгласила Дебора. – Еще и переодетая в мальчика. Замечательно! А вот и она. Их дочь Бриджит появилась со стороны сада. Молодая и ослепительно прекрасная, она шла в сопровождении нескольких поклонников. Бриджит выбрала наряд Офелии с гирляндами из трав и полевых цветов; королева подумала, что это не самый удачный выбор, учитывая, что в итоге случилось с бедной героиней. Бриджит присела в довольно небрежном реверансе и искренне улыбнулась королеве. – Я даже не ждала, что вы придете, Ваше Величество. Я думала, у вас есть дела поважнее. – В такой вечер я и представить себе не могу ничего приятнее. – О, а я могу. – Бриджит закатила глаза. – Неужели? – Реплика, на взгляд королевы, прозвучала откровенно грубо. – Мы тут пьем шампанское, а в Тихом океане кое-кто собирается устроить конец света. В глазах Бриджит пылала ярость. Ее поклонники одобрительно закивали. У юношей, заметила королева, волосы были длиннее обычного; один из них явно пытался отрастить бороду. Студенты, подумала она. Знакомый типаж. Они чуть дернули в ее сторону головой, изображая поклон. Дебора делала дочери отчаянные знаки замолчать или сменить тему, но тут вмешался Филип. – Вы про испытания водородной бомбы? – Слова в устах елизаветинского принца в дублете и чулках звучали странно. – Конечно! Не могу поверить, что мы этим занимаемся. Поклонник с бородой – еще один Гамлет – шагнул вперед. – Рукотворный Армагеддон, не так ли, сэр? Мы должны остановиться. – Если мы остановимся, кто-то не остановится, – заметил Филип. – Этот джинн, боюсь, уже выпущен из бутылки. Дебора поникла: что за неподходящая тема для вечеринки! Но Филип выглядел довольным. Студенты столпились вокруг него и говорили, перебивая друг друга. Потом они все вместе двинулись куда-то, с Бриджит на хвосте, обсуждая достоинства и недостатки доктрины взаимного уничтожения. Дебора устремилась за ними, как встревоженная наседка, бросив на королеву взгляд, полный ужаса. – Простите, мэм, – сказал Пол и взял у проходящего официанта два бокала шампанского. – У Бриджит такой период. Она без ума от одного паренька, физика из Оксфорда. Уверена, что планета вот-вот взлетит на воздух. И не говорите ей про Сесила Битона – она предпочтет сидеть в лодке посреди океана и распевать песни о мире во всем мире. – Но мы получили мир, – сказала королева. Пол пожал плечами: – Это мы с вами знаем, мэм. Молодежь принимает все как должное. Они хотят, чтобы мы пожимали руки Советам и перековывали мечи на орала. Они понятия не имеют, что творится за “железным занавесом”… Он замолчал и хлопнул себя по лбу. – Простите. Хватит! Позвольте начать сначала. – Он напустил на себя привычный вид, придав лицу слегка насмешливое выражение. – Вы слышали про новый бассейн Билла Астора? Билл Астор был сыном грозной Нэнси и тоже разводил лошадей. – Он, кажется, построил его на выигрыш, когда Амбигьюити пришла первой в пятьдесят третьем в Эпсоме? – спросила королева, благодарная за смену темы. Хотя она немного завидовала победе Астора. Она и сама была бы не прочь выиграть те скачки. Пол усмехнулся: – Ну конечно, вы слышали! Нэнси ему не разрешала, но как только Билл смог сам себе позволить… Бассейн в саду, за стеной. Хотите посмотреть? Королева была рада возможности выйти на улицу, и ее давно интересовали бассейны. Роскошь, конечно, но как полезно для здоровья. Они с Полом прошли мимо перестроенных конюшен, где жил Билл, к прекрасному огороженному саду, посреди которого в лунном свете соблазнительно мерцала водная гладь площадью чуть меньше теннисного корта. Четыре женщины в купальных костюмах и резиновых шапочках исполняли синхронный номер. Что бы об этом подумал Шекспир, королева предположить не могла. Но синхронистки выглядели очень грациозно: они поднимались, кружились и исчезали под водой, оставляя на поверхности одну вытянутую ногу. Ворота в стене распахнулись, и в сад вошли гвардейцы, объявившие, что конные повозки готовы везти гостей к реке. Королева никогда не упускала возможности прокатиться в конной повозке, и они с Полом весело направились к той, что по извилистой аллее повезла их к берегу. Она любила это место. В Виндзорском замке с его тысячелетней историей было много прекрасного, включая средневековую часовню, но не было лодочного причала. Здесь, на спокойном участке Темзы, несколько парочек уже спешили к воде. Стоял мягкий майский вечер, один из тех вечеров, когда Англия предстает перед вами с лучшей стороны. Гвардейцы наперебой предлагали королеве покатать ее по реке, но она вежливо отказалась. На реке было красиво, но не совсем безопасно, решила она. Особенно учитывая неверное освещение и общий уровень опьянения. Офицеры отступили, и она осталась у лодочного домика одна. Дебютантки, каждая из которых питала надежду, что этот вечер – или хотя бы это лето – завершится предложением руки и сердца, выделялись на общем фоне. Они сидели в катерах и гребных лодках, приняв самые картинные позы, и влюбленными глазами смотрели на своих спутников, неловко глядящих в темноту. В какой-то момент королеве показалось, что она видит, как со знаменитого электрического каноэ Асторов сходит Джереми Раднор-Милн, но это оказался сам Дэвид Нивен. Его голову украшал какой-то фантастический головной убор, и его быстро окружили поклонницы – так же, как Бриджит окружали мужчины. Королева, которая тоже была поклонницей актера, решила присоединиться к группе, но, не успела. Прежде чем Нивен добрался до коляски, собиравшей гуляющих, чтобы везти их назад, на холм, рядом с королевой раздалась тяжелая поступь. – Ваше Величество! Она обернулась и увидела дородного герцога Мейдстоунского, одетого как Просперо, с фляжкой в руке. Банни Мейдстоун в молодости был очень красив, но содержимое многих фляжек, сопровождавших его на протяжении многих лет, оставило на нем печальный след. Он, казалось, этого не замечал и вел себя как звезда экрана. В отличие от настоящей кинознаменитости, который уже садился в коляску. Под визги женщин она тронулась с места. – Банни! – вежливо поприветствовала его королева. Герцога называли так со школьных времен по причинам, затерянным в тумане лет. – Как поживаете? – Тем лучше, что вижу вас, мэм. Вы выглядите восхитительно, если мне позволено сказать. Брюки! Умора. Не против, если я пристроюсь? Королева была против, но сказать об этом не могла. Она пожалела, что с ней нет Филипа. Муж бы без всяких недомолвок объяснил герцогу, куда ему следует отправиться, но ей сделать это не позволяло воспитание. – Я не знала, что вы знакомы с Деборой, – сказала она, чтобы поддержать разговор, пока они ждали другую коляску. – Не слишком близко, честно говоря, – признался он. – Но мой старший сын участвует в гонках с командой Пола. Он немного увлечен Бриджит. Хотя она связалась с этой шайкой троцкистов. Надеемся, она это перерастет. – М-м. Королева бросила отчаянный взгляд на аллею – никаких лошадей. – Вы видели, у Асторов есть бассейн? – фыркнул Банни. – Ужасное мещанство. Королева считала мещанством пренебрежительно отзываться об имуществе людей, к которым ходишь в гости, но она не раз замечала, что некоторые герцоги считают себя выше подобной щепетильности. – Ну вот скажите! – продолжал он. – Асторы. Они, теперь, может и виконты, но в душе всегда останутся отельерами. – У нас тоже есть бассейн, – напомнила она ему. – Отец установил, когда мы были маленькими. – Ах да! – Банни сделал еще глоток из фляжки. – Ну, это логично. Вы же не хотели, чтобы весь Лондон глазел на двух девочек-подростков в купальниках… – Я думаю, у них очень красивый бассейн, – перебила королева, стремясь уйти от темы подростковых тел – своего или чьего бы то ни было. Наконец подъехала коляска на двоих, и Банни уселся, темно притиснувшись к ней. Настолько тесно, что через пару минут она сказала, что желает прогуляться пешком через лужайки. Она вспомнила, как мать Фионы Мазертон-Смит рассказывала ей однажды о мужчинах “НБВТ” – тех, с которыми “небезопасно в такси”. Банни бы не осмелился, но концепцию королева понимала. На лужайках, по крайней мере, было полно людей. Вокруг резвились феи, из-за густого лаврового куста доносился смех. Им навстречу прошли несколько Ромео и Джульетт. Встретилась даже пара королев Елизавет в фижмах и воротниках – королева сочла это некоторым жульничеством. Банни настаивал, что проводит ее к дому, – тот все еще казался очень далеким – и она подумала, что на сей раз не получила от маскарада никакой пользы. Никто ее не узнавал и не мог прийти на помощь. Она осознала, что привыкла полагаться на свой статус больше, чем ей хотелось бы признать. Внимание королевы привлекла шикарная женщина под руку с мужчиной в тоге. На ней были сандалии, украшения из бирюзы и облегающее платье из золотой парчи, которое напомнило королеве о Мэрилин Монро. – Клеопатра, – сказал Банни, следуя за взглядом королевы. – Умно. Ого! Посмотрите-ка, кто это! – Кто? – Люси Сеймур, с мужем. Снежная королева. Неудивительно, что Стивен… В любом случае не ожидал видеть их здесь сегодня. Очень смело. Ха! Он картинно поклонился паре, когда они проходили мимо, – оба как будто слегка испугались и ускорили шаг. Они тоже не узнали королеву, хотя мужчина в тоге показался ей знакомым. – Почему смело? – спросила королева. – О, вы разве не знали? – Герцог бросил на нее заговорщический взгляд. – Мне не следовало бы рассказывать вам, мэм, но все об этом говорят. Тиара, которую нашли на куртизанке из Челси, принадлежала лорду Сеймуру. – Та тиара, что продали на аукционе? Так это он ее купил? Мама рассказывала мне про аукцион. – Да, мэм. Мой племянник работает в аукционном доме. Они сомневались, сообщать ли полиции. Клиент, сами понимаете. Но кто-нибудь все равно проболтался бы, так что они связались со Скотленд-Ярдом, и теперь это известно половине Лондона. Конечно, все думают, что это сделал Стивен, но я могу категорически заявить: это не он. – Откуда вы знаете? – Мой брат учился с ним в Итоне. Сеймур – сама благонадежность. Отличный парламентский заместитель министра. Одному богу известно, как он впутался в эту историю. Королева знала лорда Сеймура по его работе в правительстве, но поверхностно. Она не могла сказать про него ничего дурного, но подумала, что герцог несколько наивен. – Банни, такое уже бывало, что политик был связан с эскорт-агентством. Как и выпускник Итона. Он рассмеялся: – О да, мэм. Конечно. Но они стараются держаться подальше от убийств. – Хотелось бы думать. Герцог смотрел, как Клеопатра и Марк Антоний скрылись из виду. У него дернулась губа. – Бриллианты, должно быть, украдены, – размышлял он. – Любопытно, как она их заполучила. Девушка явно была предана своему искусству… – Он смешно сморщил нос. – Интересно, кого она… – Мне казалось, это очевидно. – Нет, кого она изображала. – Банни сделал глоток из фляжки и бросил на нее тревожный взгляд. – Девицы в “Раффлз” имеют специализацию. Это хорошо известно в клубных кругах. Разве вам никто не говорил? Королева почувствовала смутную тревогу: – С чего бы? – Потому что это касается вас, мэм. Они приближались к освещенному входу в дом, откуда слышался смех. Одна из подруг наконец узнала ее и замахала ей руками, но королева не воспользовалась возможностью сбежать. Она хотела дослушать. Она уставилась на Банни: – Меня? – Ну да. Они изображают известных женщин. Элизабет Тейлор, Вивьен Ли. Мэрилин Монро. Говорят, они очень хороши. Не то чтобы я видел это своими глазами… – Похотливая усмешка, сопровождавшая эти слова, не оставляла сомнений, что наверняка видел. – Бедная Мэрилин, – тихо произнесла королева. Она вспомнила свою встречу с настоящей мисс Монро. Значит, проститутки – если называть вещи своими именами – профессионально изображали актрис? Как необычно. Как неприятно. – Но я не понимаю, как это касается меня. – Ну, они копируют не только кинозвезд. Разных известных женщин. Герцогиню Аргайл [24] , например. – Герцог кашлянул. – Слышал, что и ваша сестра тоже довольно популярна. Королева не верила своим ушам. Она замерла на месте. В голове зазвенело. На мгновение она потеряла дар речи. – Маргарет? Неужели? – Она считала Банни наивным. Теперь стало ясно, что он считал наивной ее . Герцог сделал неубедительную попытку выглядеть пристыженным. – Ужасно, не правда ли? Не беспокойтесь, мэм, вас не так часто спрашивают. Думаю, джентльмены побаиваются. – Он шутливо поклонился. – В любом случае ваши волосы… – Он неопределенно махнул рукой в сторону ее шляпы. – Девица в тиаре была блондинкой, так что вам не о чем волноваться. Я бы поставил на Лану Тернер или на ту новую французскую шалунью, как ее там? Бриджит Бардо. Или Грейс Келли. Она довольно… – Дорогая! Все в порядке? Я ищу тебя целую вечность. Голос Филипа раздался совсем рядом, и королева с облегчением повернулась к мужу. Филип бросил на Банни один-единственный взгляд, и герцог тут же шмыгнул прочь. – Он тебе надоедал? Видела бы ты себя! Бледная, как смерть. Королева инстинктивно прижалась к утешительному бархату его дублета, и Филип обнял ее. – Черт возьми, Лилибет, он приставал к тебе? Я убью его. Сердце постепенно перестало колотиться как бешеное. Королева немного успокоилась. В надежде, что ее голос прозвучит относительно беззаботно, она спросила: – Ты знал о той девушке в Челси? Банни рассказывал невероятные подробности. Она как можно спокойнее пересказала их беседу. – А, это, – сказал Филип с небрежной улыбкой как о пустяке. Он поправил на шляпе жены помявшееся перо. – Ну да, знал. Но не думал, что тебя это заинтересует. – Ты бы удивился, если бы узнал, что меня интересует. – Надеюсь, не чертов Мейдстоун. – Еще чего. – О, кстати. – Он поднял голову. – На террасе играют Коула Портера. Потанцуем? Направляясь к огням террасы, она взяла его руку в свою и твердо решила до конца вечера не выпускать его из виду. глава 15 На следующее утро королева попросила пригласить к ней после завтрака личного секретаря. Через несколько часов Маргарет с матерью должны были приехать из Фрогмор-Хауса в Виндзор на ланч. Обе ждали подробного отчета о вчерашней вечеринке. Но сначала королеве нужно было кое-что сделать. Прошлой ночью она почти два часа просидела в постели с прямой спиной, размышляя, стоит ли рассказывать сестре о том, что она узнала об агентстве “Раффлз”. Маргарет пришла бы в восторг; возможно, ей бы польстило, что ее считают такой красоткой. Но недовольство королевы вызывало другое. Ей не следовало показывать Банни, как она ошарашена. В его стеклянных глазах вчера вечером вспыхнул блеск; шок, в который он вверг свою собеседницу со всей ее благопристойностью, его позабавил. Нет, она не станет ничего рассказывать Маргарет. Вся эта история слишком отвратительна. Однако ей нужна информация. Королева была готова ее получить, когда в дверь постучал паж, сообщая о прибытии сэра Хью. – Чем могу служить, Ваше Величество? – Боюсь, прошлым вечером я испытала настоящее потрясение. Я узнала, что могу быть определенным образом связана с убийствами в Челси. – Вы, мэм? – Упоминавшееся эскорт-агентство имеет… специализацию. – Взгляд королевы оставался твердым, но брови секретаря взлетели вверх. – Вы, возможно, знаете об этом. Кажется, это известно многим. Судя по всему, эта специализация касается меня. Поэтому я хотела бы увидеть полицейские отчеты. – Но, мэм! – Да, Хью? – Вы тут ни при чем, уверяю вас! Для начала: девушка, о которой идет речь, была блондинкой. – Она перекрасилась. Я читала в газетах. – Да. Но до этого она была Вивьен Ли и Элизабет Тейлор… Боже. Сэр Хью действительно много знал. – Это было в газетах? – спросила она. – Нет, но такие вещи узнаешь. – Понимаю. Что ж, прошлым вечером я тоже кое-что узнала. Бакенбарды сэра Хью дернулись от негодования: – Мэм, мне очень жаль. Кто, черт возьми, осмелился? – Неважно. Но мне будет спокойнее, если я увижу, что предпринимает полиция. Вы ведь не видите препятствий? Для получения отчета, я имею в виду. Он колебался несколько секунд, прежде чем неохотно кивнуть. По какой-то причине секретарь не хотел, чтобы королева видела отчет, отчего ее желание ознакомиться с документами только окрепло. – Н-нет. Никаких препятствий, мэм. Но, я полагаю, уголовный департамент будет крайне удивлен запросу. – Вполне возможно. Она держалась твердо и не отступала. Каковы бы ни были причины его собственного замешательства, насчет департамента он был прав. Конечно, обычно королева не вмешивалась напрямую в дела об убийствах. Пусть ее объяснения звучали не слишком убедительно – она и сама это признавала – но сойдет. Она еще не знала, что собирается искать, но, когда найдет, – узнает. – Большое спасибо, Хью. Разговор был завершен. Когда дверь за личным секретарем закрылась, королеве стало его немного жаль. Он, должно быть, гадает, что у нее на уме. Но с тех пор, как Филип при упоминании убийства на Крессуэлл-Плейс сломал запонку, что-то не давало королеве покоя. Это была не первая головоломка в ее жизни. Она разгадывала их с детства – не всегда без боли, душевных мук и разочарования, поэтому научилась не делиться своими сокровенными мыслями даже с самыми близкими людьми. Их представления о том, что для нее важно, а что нет, не всегда совпадали с ее собственными. Но это дело вызвало у королевы личный интерес, о чем она не собиралась распространяться. Она не думала, что ее муж замешан в чем-то предосудительном. Она знала его как человека преданного и искреннего. Но Филип любил риск. Может, дело в этом? Не все его друзья безупречны и респектабельны. При мысли об этом у нее начинала слегка кружиться голова. Но она напоминала себе, что должна продолжать работать, уповать на Бога и стараться поступать правильно даже в мелочах. Она надеялась, что полицейский отчет ее успокоит. По крайней мере, она узнает правду.