Читаем Шорох Дланы (СИ) онлайн бесплатно
Шорох Дланы (СИ)
Эта книга — история о том, как судьбы миров переплетаются в спирали времени. Вместе с тем, это исследование дилемм прогресса и луддизма, гуманизма и трансгуманизма и поиск ответов на вечные вопросы: кто я? В чем мое предназначение? Что ждет нас в грядущем? Под сенью Великого Древа зарождается новый мир. Смогут ли герои принять его? Смогут ли найти в нем — себя?
Фантастика / Героическая фантастика© Полина Горбова, 2022
© Ксения Рубанова, иллюстрации, 2022
ISBN 978-5-0056-4123-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Стремительно проталкиваясь сквозь звёздную систему, комета неслась мимо безжизненных и обитаемых планет к неведомой цели. Кубометры пустоты заполняло сиреневатое мерцание газового шлейфа; сияние постепенно усиливалось, стирая грани и превращая пространство в бесконечное море завышенного контраста.
Покрытая зубцами аспидная глобула летела через вселенский омут до тех пор, пока на пути не возникла синеющая гладь планеты-океана.
Каменистый саркофаг сгорел в атмосфере, до воды добралось лишь жёлтое ядро.
Сильный удар о поверхность заставил подводные вулканы неистово извергаться, а волны – вздыматься до небес в сокрушительных цунами, охвативших толщу до дна. Гигантские валы каскадом прокатились по планете, содрогающейся в мощных землетрясениях.
Кратер с угнездившимся ядром мгновенно заполнился водой. Сфера зависла над идеально круглой впадиной, распространяя манящее золотистое свечение в горячей от пробудившейся тектоники воде.
По планете прокатилась дрожь.
Пурпурно поблескивая, за цунами последовала другая волна, несущая хаос совсем иной природы.
– Солнце имеет шесть слоев: три внутренних, три внешних. Обратите внимание на проекцию…
В просторной аудитории в форме греческого театра стыло и сумрачно. Чтобы привлечь рассеянное внимание студентов к мультимедиа, приглушили свет.
Профессор, опрятный старик, опирается правым локтем о стойку кафедры, левой рукой в перчатке нейроинтерфейса водит по воздуху, вращая голографическое изображение Солнца, конусом спускающееся с проектора под потолком в пространство между стеной и первым рядом парт.
Желтые огоньки поблескивают в глазах слушателей.
– Стрелками обозначены солнечная корона, протуберанцы, а в приближении – гранулы…
Миру гипнотизирует плавное вращение звезды. Речь преподавателя превращается в фоновый неразличимый шум. Лилово-желтые аберрации парят в виде колец и аурой окантовывают людей и предметы.
Миру мутит с утра.
Закрыв глаза, она со вздохом откидывается на жесткую и холодную спинку скамьи. На парте лежит голографик – маленький цилиндр с выдвижным экраном, а в нем плавает облачко сообщения с университетской персональной почты: «Мира Даль, зайдите в деканат» с пометкой – срочно!
Она уже знает, зачем.
Через двадцать минут на ковре у декана, тощей женщины с копкой кудрей, напоминающих змей Горгоны, ее отчитывают:
– Два! Два месяца назад вам было сделано последнее предупреждение: если не закроете долги, нам ничего не останется, кроме как отчислить вас! Вы даже не пошевелились!
Мира смотрит под ноги.
– Я понимаю.
– По-моему, не до конца! Ваш отец, уважаемый человек, поручился за вас! Вы только благодаря его протекции так долго здесь продержались. И никаких подвижек! Преподаватели жалуются, говорят, вы часто отвлекаетесь, не можете сосредоточиться, посещаете занятия по желанию и совершенно ничего не делаете дома!
– Они правы.
Горгона несколько смягчается и даже мило улыбается, будто бы по-матерински.
– Почему вы не хотите учиться? Я же вижу, у вас есть потенциал. Может быть, какие-то личные проблемы?
– Не знаю.
– Может, стоит посетить психолога?
Мира смотрит исподлобья.
– Спасибо за участие, но все проблемы, если они есть, я решу самостоятельно.
Декан вздыхает и снова окаменевает.
– Я не сомневаюсь, что решите, но уже вне стен этого заведения.
– Я могу идти?
– Распишитесь в документах. Если захотите восстановиться, мы вас ждем!
– Я подумаю.
Мира направляется к столу секретаря, который разворачивает электронный бланк, и ставит палец в специальную ячейку, где отпечаток успешно оцифровывается.
В коридоре силы покидают ее, она опускается на ступеньки широкой мраморной лестницы.
– Черт! Черт! Я же сама этого хотела! Я сама! Что я теперь ему скажу?
В руках дрожит голографик, под пальцами бежит список контактов. Матильда, отзовись. Ты как старшая сестра, как мудрый сэнсэй, постигший жизни в ее простоте, ты все знаешь, ты подскажешь…
– Мира, привет. Как дела?
– Ты можешь за мной приехать? – голос падает. – Уже почти шесть. Ты занята?
– Что-то случилось? – беспокоится Матильда. – Мира, только не говори, что…
– Да, меня выгнали.
– Понятно. Я рядом, скоро буду, выходи. И постарайся не думать ни о чем, ладно? Отпусти ситуацию, как дзен-буддист…
– Этим я и занимаюсь по жизни…
– Нет, ты занимаешься саморазрушением!
Бывают моменты, когда чувствуешь себя полностью свободным, ничем не связанным, но вместе с тем бессильным. Отпустишь ситуацию, и приходит сиюминутное ощущение безграничных возможностей, которое сначала окрыляет, позволяет борзеть и хлопать дверьми, а затем сменяется абсолютной потерянностью. Дальше – что?
Что делать? Мысль граничит с паникой.
Ступеньки глухо стукают под ногами, за ними – холл, кончающийся турникетом. Дрон-охранник вращает головой и что-то пищит одобрительно.
В уютном внутреннем дворике толпятся студенты, разбившись на пары и тройки.
Мира ежится. Пойти бы куда угодно, только не домой – там ждет мрачное лицо отца, из строгого рта, вытянутого в полоску, отрывисто вырываются упреки, нравоучения, благородная мораль. Нотации, нотации, нотации. Одиночество. Муть. Тошнота. Только не сегодня.
Над Светочем гаснет очередной день. Далеко впереди, повиснув над горизонтом, из-за угла зеркальной высотки косо выглядывает Солнце. Как мухи, по воздушным трассам мечутся реактивные кары.
На парковке среди рядов обтекаемых каров ждет Матильда Кох, рыжая худая немка с ястребиными глазами. В льняном костюме и соломенной шляпе, из-под которой струятся прямые волосы. Матильда, опершись на серебристый капот, лениво машет рукой.
Не говоря ни слова, Мира залезает на переднее сидение. В зеркале заднего вида отражается шапочка черных волос, скуластое лицо с голубыми печальными глазами, похожими на два канадских озера.
Матильда заводит машину. Приподнявшись на несколько сантиметров над землей, кар гудит и покачивается, стабилизируясь в гравитационном поле.
– Они назвали причину? – спрашивает Мати.
– Неуспеваемость.
На лице Матильды читается разочарование.
– Последний курс. Как так можно? – с долей сожаления говорит она, слегка водя челюстью, словно удерживая на языке что-то обидное.
Мира молчит.
– Ты просто ленивая! – не выдерживает Кох. – Я не понимаю! У тебя есть хоть какие-нибудь цели в жизни? Хватит плыть по течению!
Мира смотрит в окно.
– Если ты, Мати – атомный ледокол, то я – лишь планктон, который временами кидают в стороны волны жизненных обстоятельств.
– Попробовала бы хоть что-нибудь завершить! – Матильда говорит сама с собой. – Любое дело. Хоть рисунок нарисуй – до конца! Ты даже не представляешь, какую радость и удовольствие приносит законченная работа!
– Дело в том, – говорит Мира, – что ты всегда знаешь, откуда и куда идешь, – голос делается меланхоличным и отстраненным. – А я ничего не знаю и ничего не хочу.
– Куда тебя отвезти?
– Не знаю. – Мира отцепляет от черного платья короткий упругий волос. – Куда-нибудь.
Влившись в гудящую вереницу транспорта, кар летит мимо стеклянных небоскребов, соединенных переходными мостами, словно веретеном деления. В приоткрытое окно дышит приятный весенний холодок, с крыш идет снег из лепестков цветущей вишни.
– Полетели в Булонский лес? – предлагает Матильда. – Мы пытаемся ввести в экосистему светлячков с Проксимы. Нужно отобрать нескольких для анализа…
– Да, – перебивает Мира. – Я куда угодно полечу. Только не нуди, пожалуйста, я все равно ничего не понимаю.
Будучи увлеченным биологом, Матильда любит долгие монотонные рассказы о работе в Институте внеземной жизни, которые без сонливости слушает только один человек – ее приятель – телепортатор Уолтер Флоренс, о котором Мира знает только то, что он странный.
На окраине Кох прибавляет скорость, и кар поднимается на высоту птичьего полета, откуда виден остров целиком. Светоч паутиной улиц сковывает цилиндрические тела железобетонных жуков, покрытых стеклянными чешуйками. В центре возвышается колоссальных размеров памятник Пьеру Маршалю – создателю климат-конструктора. От монумента по кругу отходят шесть проспектов, объединенных узкими переулками.
Матильда включает новостной канал на голографике. Появляется изображение молодой блондинки, и поставленный голос разбавляет тягучую тишину в салоне:
– Каждый день что-то новенькое, – фыркает Матильда. – Недавно общались с деревьями. Теперь коллективные галлюцинации…
– С деревьями?
Мати отмахивается.
– Уолтер рассказывал. Ты же знаешь, он в паранормальном варится. Вроде бы ищут какое-то говорящее дерево. Не бери в голову.
– Ладно.
– Что за чушь? Я бы вот не хотела ни с кем делить безумие, а ты?
– Наверно, те, кто сознательно идет на такое, устали от одиночества.
– Что ты имеешь в виду?
– Помнишь, ты рассказывала, что иногда ученые объединяют разумы, чтобы решить какую-нибудь сложную задачу?
– Да, так можно частично преодолеть субъективизм в науке. Делают это с помощью специального устройства – трансгрессора, шлем такой, на гребневика похож. И что?
– Может, коллективные галлюцинации – это трансгрессия психическая? Ученые пробивают барьер из смыслов и интерпретаций, а бедные наркоманы – эмоциональный. Может, они потерялись, и это их последний шанс найти контакт с людьми? Раствориться и растворить в себе…
– Мира…
Она замолкает и уходит в свои мысли. Взгляд становится отстраненным. Мати кладет руку ей на плечо.
– Зря я завела этот разговор. Извини. Тебе, наверно, нелегко.
Кар проносится через Атлантический океан и вскоре зависает над бывшим парком. Матильда выбирает удобное место для посадки. Высунувшись из окна, Мира смотрит вниз, на заросшие озера, корты и велодорожки, пустые рестораны, пристань с полусгнившими лодочками, утопающие в зеленом океане биомассы. Наверное…
Мира меняется в лице, бледнеет и резко втягивается в салон.
– Кто это? – тихо и настороженно произносит она, вдавливая кнопку, закрывающую окно.
– Что? – Матильда сводит брови. – Что ты сказала?
Я схожу с ума. Это как… как у мамы… Нет, боже, нет! Возьми себя в руки!
– Я говорю, давай сядем у Багателя…
Чистая лужайка, поросшая мелкими желтыми и белыми цветами, влажная от вечерней росы. Впереди небольшой дворец с эркером. Стены увиты плющом, маскирующим дворец среди беспорядочно разросшихся акаций. Едва заметно проступают высокие окна с грязными бельмами разводов, как подслеповатые глаза из мира людей. Матильда лезет на заднее сидение за сачком и банкой.
Пошатываясь на ватных ногах, Мира направляется во дворец, побыть несколько минут в одиночестве.
В затхлом воздухе витает пыльная взвесь, движение двери гонит по полу клубы. Стены давно поблекли. Под ногами хрустят битые бутылки, железки. Валяются тряпки, окурки и разломанные пластиковые контейнеры. Всю мебель из дворца вывезли при переселении на острова, так что осталась просто древняя разлагающаяся коробка – притон для представителей социального дна.
– Что я здесь делаю? – шепчет Мира и смотрит на загаженный пол, затем – на ажурные алебастровые узоры в размытых розовых пятнах…
Они движутся.
Тяжело бьется сердце. Опустив глаза, она усиленно моргает. На периферии продолжается странное вращение стен. Орнамент закручивается одновременно внутрь и вовне, выворачивается наизнанку, приобретая совсем иную форму.
– Мира! – зовет с улицы Матильда. – Пойдем, темнеет! Тебя еще домой нужно вернуть…
Изображение преломляется, линзируется. Очертания теряются, превращаясь вместе с комнатой в сплошной поток искажений, уплывающий в черно-синюю мглу. Слышится отдаленное утробное бормотание. Шепот. И звук, похожий на биение бубенцов.
На плечо падает тяжелое.
Мира вздрагивает.
Это рука.
– Ты чего застыла? – спрашивает Матильда. – Из реальности выпадаешь? Идем, говорю.
На пороге Мира несколько раз оборачивается и оглядывает пустое фойе.
