Читаем Естественная история онлайн бесплатно

1. (1) §1 Космос — а если хотите, зовите это всеобъемлющее небо (caelum) как-нибудь иначе — истинно равнобожествен, вечен, безмерен, никогда не был сотворен и никогда не погибнет. Доискиваться того, что за его пределами, это для человека не представляет интереса, да и не постигнет этого человеческий ум.

§2 Космос — это нечто священное, вечное, безмерное, все во всем, даже поистине само «все». Будучи конечным, он подобен бесконечному; все определяя, сам подобен неопределенному. Содержа собою все извне и изнутри, он есть одновременно и итог всей природы вещей и сама эта природа как таковая.

§3 Иные пытаются своим умом измерить космос и даже дерзают всем сообщать о результатах этих измерений. Такие попытки — безумие, равно как и [усилия] тех, кто опираясь на них или исходя из этих результатов, учит о бесконечном числе миров, так что приходится допустить и столь же бесконечное число природ. Или если все они основаны на одной, все равно получается, что из светил, каковые и в нашем одном мире столь огромны и бесчисленны, — из них каждое, т. е. Солнце, Луна и прочие — представлено в неизмеримом множестве. Как будто бы после всего этого рассуждения мы не окажемся снова в том же положении, в каком были до его начала, или — если возможно приписать всю эту бесконечность мира Творцу всего — будто нам не легче понять ее применительно к творению единственному, но от этого еще более [великому].

§4 Безумие, подлинно безумие заглядывать за пределы космоса и вникать в запредельное, как если бы все лежащее внутри этих пределов уже было полностью изучено или как будто не постигший меры для самого себя окажется способен измерить что-либо иное — и как будто бы ум человеческий сможет постичь такое, что превосходит весь мир!

2. (2) §5 Что космос имеет форму совершенного шара, об этом свидетельствует как самое имя и согласие между смертными в том, чтобы космос именовать шаром[2], так и доводы от фактов. Дело не только в том, что такая фигура всеми своими частями переходит при вращении сама в себя, сама на себя опирается; объемлет, включает и удерживает себя, не нуждаясь ни в каких скрепах, ни в какой своей части не начинаясь и не оканчиваясь. И не только в том, что она наиболее подходит для движения (вскоре мы увидим, что космос кругообразно вращается[3]). [Помимо всего этого,] наши глаза также подтверждают [шарообразность космоса. Ведь] где бы мы ни стояли, мы увидим себя в центре некоей покатости[4], а ни при какой иной форме космоса это не было бы возможно.

3. (3) §6 Вечно обладая такой формой, он вместе с тем не является неподвижным, но с невероятной быстротой совершает на протяжении двадцати четырех часов оборот [вокруг своей оси]. Это с несомненностью доказывается фактом восходов и заходов Солнца. Право, я затрудняюсь сказать, не издает ли такая громада при своем непрерывном вращении звук столь невероятной силы, что это превосходит возможности нашего слухового восприятия. Не легче, клянусь Геркулесом! выяснить, какой звук производят звезды при круговом движении по своим орбитам, будучи увлекаемы вращением неба. Может быть, это некая нежная, невероятно сладкая мелодия. Так или иначе, для нас, тех, кто обитает внутри [круга всего этого движения], космос денно и нощно совершает свой кругооборот в тишине.

§7 На небосводе запечатлены бесчисленные изображения животных и всяческих предметов. Вопреки мнению некоторых славнейших ученых, небо не представляет собой ровного и во всех своих частях гладкого тела наподобие птичьего яйца [с его внутренней стороны]. Это следует, во-первых, из того, что оттуда падают предметы в виде бесчисленных зародышей, из которых порождаются чудовищные формы, особенно когда [эти зародыши] попадают в море, где обычно сливаются друг с другом. Во-вторых, также и зрение показывает нам на небе в одном месте фигуру медведя, в другом — быка, в третьем — повозки, в четвертом — букву алфавита. Ее вершина обращена к Млечному Пути и ярче его[5].

4. §8 Поразительно согласие между народами в [том пункте, что] как греки зовут мир словом, означающим украшенность, так и у нас мир (mundus) зовется так по причине своей непревзойденной и совершенной красоты. [А латинское слово] caelum, небо, как точно доказано и истолковано Марком Варроном, означает «гравированное»[6].

§9 [Варроново толкование] подтверждается самим ходом вещей: Солнце вот уже сколько веков движется единообразно по двенадцати изображениям животных, образующих разбитое на участки кольцо, так называемый знаконосец[7].

5. (4) §10 По поводу же элементов, нет сомнений, что их четыре: огонь образует самую высокую [сферу], откуда сияют нам очи столь многих звезд. Затем — животворный, всепроницающий, со всем связанный воздух, который и греки и римляне называют одним и тем же словом «аэр». Его силой в средине пространства удерживается в равновесии [третий] элемент, земля, вместе с четвертым, водой.

§11 Так из взаимопереплетения различных начал рождается связь. Тяжелое препятствует легкому улететь и наоборот, легкое, стремясь подняться, не дает тяжелому распасться. Так равные, но направленные в противоположные стороны [устремления] остаются каждое на своем месте, понуждаемые к тому коловращением самого космоса. А тот всегда в движении, всегда возвращается сам в себя, причем Земля — его как целого основание и центр. Она подвешена на той же оси, что и он, удерживая на себе в равновесии все, от чего зависит [это равновесие]. Итак, Земля — это единственное, что недвижно посреди вращающегося вокруг нее космоса. Земля одновременно и взаимодействует со всеми его [частями], и служит для них опорой.

6. §12 Между Землей и небом расположены семь светил, отделенных друг от друга определенными промежутками и опирающихся на одну и ту же воздушную стихию. Из-за особенностей их движения мы называем их блуждающими, хотя они движутся на меньшем [пространстве], чем все прочие. В центре этой [семерицы] движется Солнце, величайшее из светил по своим размерам и мощи. Оно управляет не только временами года и климатами стран, но и самими звездами и небесами.

§13 Воздавая должное действию Солнца, надо назвать его душой или проще говоря, умом Вселенной, верховным повелителем природы, божеством[8]. Солнце дарит миру свет и гонит тьму, прячет и показывает остальные светила, управляет природным порядком смены времен года и рождения новых и новых лет. Солнце рассеивает хмурые тучи, успокаивает и тревоги человеческой души. От Солнца преславного, величественного, всевидящего и даже всеслышащего (такой эпитет Гомер, глава поэтов, по-моему, прилагает только к Солнцу), — от него свой свет заимствуют прочие светила.

7. (5) §14 Полагаю, что отыскивать, каковы облик и форма Бога, это просто проявление присущей человеку слабости. Если Бог есть[9], то где бы он ни обитал, он весь представляет собой ум, весь — зрение, весь — душу, весь — дух, весь — то, что он есть. Еще менее разумны, по-видимому, те, кто верят в бесчисленное множество божеств, в том числе даже олицетворяющих человеческие свойства, хорошо бы еще лишь добродетели, Целомудрие, Согласие, Разум, Надежду, Честь, Умеренность, Веру, а то и пороки. Демокриту заблагорассудилось признать только два божества, Кару и Милость[10].

§15 Смертная природа людей, хрупкая, но и неугомонная, сознавая свою немощь, разбила толпу божеств на группы, чтобы каждый мог почитать именно те божества, в покровительстве которых он наиболее нуждается. Вот и оказалось, что разные народы поклоняются разным божествам, причем у одного и того же народа бывает их многое множество. Также и духов подземного мира подразделили на роды; да и мы признаем божества болезней и многих моровых поветрий, будучи при этом объяты страхом, как бы их умилостивить.

§16 Потому-то римский народ посвятил Лихорадке храм на Палатине, Орбоне[11] — возле святилища Лар, а Несчастью — жертвенник на Эсквилине. И таким образом можно подумать, что племя божеств даже многочисленнее, чем род человеческий: ведь и отдельные люди сами устанавливают себе каждый по своему усмотрению Юнон и духов-хранителей, стольких, сколько есть людей. Сверх того некоторые народы обожествляют зверей, подчас отвратительных, и многое такое, что еще менее подобает упоминать; существуют у них клятвы протухшей пищей и тому подобными предметами.

§17 На детские бессмысленные россказни похожи верования, будто боги даже вступают друг с другом в брак, хотя за столькие века никто от этих браков не родился; и будто одни боги старые и седые, другие — юноши или мальчики; или что [некоторые боги] черного цвета, другие крылаты или хромы, или вылупились из яиц; или через день то живут, то умирают. А приписывать богу супружеские измены и затем ссоры и вражду, или верить в божества обмана и преступлений, это вообще верх бесстыдства.

§18 Бог [в том, чтобы] смертный помогал смертному. Это путь к вечной славе. По этому пути шествовали славнейшие из римлян, по нему же ныне своей божественной поступью идет со своими детьми величайший правитель всех времен Веспасиан Август, спеша помочь нашим тяготам.

§19 Обычай причислять таких людей к богам — самый древний способ воздавать им должное за их благодеяния. Имена же небесных богов, равно как и звезд, в частности тех, о которых я уже упоминал, это дело и заслуга человеческие. Как не заметить некоего истолкования природы уже в том, что мы в разговорах между собой именуем Юпитера, Меркурия и других и тем создаем номенклатуру небесных тел?

§20 Относительно же высшего существа смешно думать, что оно имеет хоть какое-нибудь отношение к человеческим делам. Неужели мы поверим, что столь же унылая, сколь и многообразная озабоченность [этими делами] не загрязнила бы [божественную чистоту]? есть ли тут место для сомнения? Едва ли стоит умствовать на тему, что полезнее для человеческого рода: вовсе не почитать богов, как и поступают некоторые, или почитать их непристойным образом, раболепствуя перед иноземными святынями и нося своих богов [в виде резных изображений] на пальцах?

§21 Поклоняясь чудовищам, их же клянут, но и ломают себе голову, чем бы их накормить; подчиняются жестокой тирании, так что и во сне не могут успокоиться; не решаются ни на брак, ни на обзаведение детьми, ни вообще ни на что бы то ни было без приказа из святилища; есть и такие люди, которые хитрят [перед богами] на самом Капитолии и ложно клянутся Юпитером-громовержцем. Эти хотя бы извлекают выгоду из своей гнусности, а те просто превращают свои святыни в наказание для себя самих.

§22 Однако изобрел род человеческий еще и третье [помимо неверия и суеверия] мнение о божественном, промежуточную между этими двумя, но еще менее внятную догадку: а именно во всем мире, повсеместно, во всякий час и на всех языках призывают и именуют единую Судьбу. Ее одну обвиняют, ей одной вменяют [все что происходит], о ней одной только и думают, ее же одну восхваляют и осыпают упреками[12]. Упрекают ее за неустойчивость, многие даже за слепоту и измены, за непостоянство, за благосклонность к злым. Она одна заполняет оба столбца — расходов и доходов — во всей ведомости человеческой жизни. До такой степени мы подчиняемся року, что и Бог по сравнению с ним не столь уж важен. Рок [у нас] на Божьем месте.

§23 Есть и такие, кто отстраняет судьбу и объясняет ход человеческой жизни соответственно моменту рождения, с помощью знамений и звезд. Бог, однажды распорядившись о будущем всех, в остальном более ни во что не вмешивается. Это мнение начинает укореняться, захватывая одинаково как образованных, так и необразованную массу.

§24 [Используют] такие знамения, как удары молнии, предсказания оракулов и гаруспиков, случайные речения авгуров; [даже если] кто-нибудь чихнет или споткнется. Божественный Август рассказывал, как однажды ошибкой надел левый башмак на правую ногу — и вот его в тот же день военный мятеж чуть не сверг.

§25 К этому же ряду случаев относятся внезапные смерти, однако в таких делах ничто не ясно, кроме разве одного: из всех живых существ нет никого несчастнее человека — и никого более гордого. Ведь прочие животные заботятся лишь о пропитании, а для этого им достаточно посылаемого благой природой. Эту [обеспеченность природой] одну стоит предпочесть всем остальным благам, ибо животные вовсе не думают о [том, о чем беспокоится человек]: о славе, деньгах, честолюбии и, самое главное, о смерти.

§26 Поистине полезно для нашей жизни верить, что в такого рода дела вмешиваются боги и что они наказывают злодеев, хотя иной раз и с опозданием, и что вообще божество занимается множеством дел, притом никогда не попусту; и еще что человек — существо самое близкое к божеству — не рожден деградировать до зверя.

§27 Что же до несовершенств человеческой природы, в них есть чем утешиться и даже очень. Ибо и Бог ведь не все может: не может, например, совершить самоубийство, если бы и захотел — а человеку он даровал этот лучший дар среди стольких жизненных бед. Не может Бог ни наделить смертных бессмертием, ни воззвать к жизни усопших, ни сделать так, чтобы проживший свою жизнь оказался никогда не жившим или тот, кого когда-то почитали, оказался никогда не почитавшимся. Нет у Бога никакой власти над прошедшим, разве что повелеть его забыть. Вот еще хотя и забавный довод в пользу нашей общности с Богом: [ни для него, ни для нас] невозможно сделать дважды десять неравным двадцати или многое этому подобное. Во всем этом, конечно, проявляются свойства природы: ее-то, таким образом, мы и называем словом Бог. Мы не напрасно отвлеклись к этим вопросам, потому что они сейчас звучат повсеместно (volgata): [внимание всех] пристально обращено на вопрос о Боге.

8. (6) §28 Теперь вернемся к прочим вопросам, [связанным с изучением] природы. [Начнем со] звезд, о которых мы упоминали, что они прикреплены к небосводу[13]. Нет такого, чтобы каждому из людей дана была своя звезда, причем яркие звезды у людей богатых, поменьше — у бедных, а тусклые — у совсем обнищалых, и вообще чтобы каждому из смертных сопутствовало в его судьбе какое-нибудь светило — как мнит чернь.

§29 Нет между небом и нами такой общности, чтобы наша смертная судьба следовала [пути] звезд в их сиянии. Когда звезды, как представляется, падают, [это не человек умирает, а просто] они возвращают огнистой вспышкой избыток впитанной ими влаги, как это мы можем наблюдать, когда разжигаем лампы струей масла.