Читаем Они придут завтра онлайн бесплатно

Отец Дмитрий пришел в себя на рассвете. Дышалось тяжело, голова болела. Слабость во всем теле была такая, что даже потную подушку не хотелось перевернуть сухой стороной. И все же он дотянулся до полотенца и вытер мокрый лоб.

Где же доктор? Умаялся, спит и, наверное, еще не скоро покажется в палате. Забавный старик. Все шутит, утешая, а сам еле передвигает ноги. Однако какие у него холодные, совсем ледяные пальцы. С трудом нащупав пульс, он спрашивал санитара:

— Откуда больной?

— Из Орши… Инспектор кооперации…

— Это теперь инспектор, а прежде, до революции кем был?

— Военным священником 20-го Сибирского стрелкового полка. Вот документы. При высокой температуре, бредит. Звал какого-то Сережу… Метался, вскакивал, чуть не убежал…

— Может и в окно выпрыгнуть… Положите подальше от окон и лестницы…

«Звал Сережу…» — отец Дмитрий застонал. За какие прегрешения болезнь свалила его в Гомеле, а не в Могилеве? Там родственники жены, навещали бы его, рассказали бы о последних днях царя в Ставке. Там своя, семейная могилка на кладбище…

Как нескладно все получилось. Вот метался, искал, бегал от судьбы, а пришел-то туда же. Тишина-то какая! Да-да, все это началось с того дня… Девять лет безутешно оплакивал он безвременно ушедшую в «тот мир» жену, истязал себя и сердце, и душу, пока в отчаянии не решился навсегда покинуть Могилев и уехать в какую-то Кяхту, затерянную бог знает где в песках Монголии.

Столь странное решение пришло ему в голову сразу же после тех ужасных дней и ночей, когда в тяжких муках, от заражения крови, умерла красавица жена, оставив ему Колю, Сережу, Нину, Женю и Веру. В тот год отцу Дмитрию было все равно куда ехать, Лишь бы подальше от родни, измучившей его своими причитаниями и вздохами, подальше от стен и вещей, напоминавших ему о том, что жены нет, подальше от могилы, из которой она уже никогда не встанет и не придет к нему. Он мог бы попроситься в любое другое место, но Кяхта, кажется, была дальше всех, куда и поезда-то не ходят. Все материнские заботы о детях, как крест господний, взвалила на себя сестра Елена, решившая поехать с братом в далекое добровольное изгнание.

Проводы были тревожными, полными гнетущего беспокойства. Впереди был долгий и утомительный путь в гарнизон, расположенный где-то на русско-китайской границе. Внесет ли успокоение в его мятущуюся душу это назначение? И в такое время — после жгучего, как публичная пощечина, позора у Цусимы и в Порт-Артуре, после гнусной бойни у Зимнего Дворца? Какой ужас! Стрелять в безоружных стариков и старух, в детей, в иконы и хоругви, в раскрытые рты мирян, возносивших молитвы и гимн «Боже, царя храни» ему — царю жизни, царю царей, царю святых, господу неба, святому святых, главе тела церкви.

«За какое же окаянство этот срам и мучительство? — В исступлении терзался опечаленный отец Дмитрий. — Боже, всемилостивый, что же будет с нами в этой Кяхте? Неужто и в самом деле детям придется прозябать в землянках, в сонмище блох?»

Глупые несмышленыши, они с визгом носились по вагону, радуясь каждой перемене за окном, и не ведали о грядущих испытаниях. Одиннадцатилетний Сережа, уткнувшись длинным носом в стекло, очарованно смотрел на мелькавшие мимо деревни и полустанки, на поля и рощи, на соломенную, березовую и осиновую Русь.

За Уралом, на одной из остановок, мальчик загляделся на забавную игру щенка и котенка. Что только они не вытворяли: и кувыркались, и кидались друг на друга, и бегали вперегонки, и прыгали через бревно. Наконец, котенок, видимо, устал и юркнул в кусты. Обнюхивая землю и скуля, щенок пошел по следу и за ухо вынес своего мяукающего дружка на солнышко. Но тут появилась кошка. Изогнувшись и подняв хвост трубой, она так угрожающе фыркнула, что бедный щенок, выпустив жертву, бросился наутек. Когда поезд тронулся, собачка и котенок уже спали в обнимку в тени, под крылечком.

— Какая прелесть, не правда ли?

Услышав над собой незнакомый голос, мальчик поднял задумчивые и печальные глаза. Ему приветливо улыбался добрый дядя.

— Давайте познакомимся. Меня зовут Иван Иванович. А тебя? — Запросто спросил он.

— Сережа… — доверчиво ответил мальчуган.

Тут подошел папа, и интересный разговор оборвался.

— Попов…

— Раковский, рад познакомиться…

Мальчика уложили на верхнюю полку. Тетя Лена и в вагоне соблюдала строгий распорядок дня.

Когда мальчик проснулся, дяди уже не было, а папа и тетя Лена сидели такие веселые и довольные.

— Ага, проснулся… дед-мороз, — отец Дмитрий пощекотал Сережкину пятку, мальчик звонко рассмеялся и отдернул ногу. — Да ты знаешь, с кем свел меня, а? Видно, ждут тебя на новом месте удачи. Вот и адреса дал, где остановиться. — Молчанов, Лушниковы. Миллионеры!

Дорога, как река жизни, что только не плывет по ней. Каждый новый пассажир вносил в вагон кусочек мира. В разговорах взрослых все чаще и почтительнее упоминались Кяхта и ее денежные тузы. Вместо грубого базарного слова «барыши» почему-то употреблялось другое, более светское, «дивиденты». И чем ближе к Иркутску, тем чаще люди с азартом спорили о золоте и его могуществе. Мальчик мало что понимал в этих странных, завистливых, с хрипотцой, пересудах. А папа выслушивал почтительно, упрашивая бородача пригубить горячительного.

— Николай Лукич Молчанов? Да кто же его не знавал! — Глаза собеседника округлялись, выражая крайнюю степень изумления и восхищения. — Господни карахтерный, ни перед кем спину не гнул. Ни, ни! Да ведь и то сказать, в Кяхте богаче его разве что Немчиновы будут. Как же, помню — такой высокий, сутуловатый, суровый старик, в шапке. Любил, опираясь на палку, прохаживаться по дороге от Кяхты до Троицко-Савска, это как раз там, где ваш гарнизон.

Лукич всю жизнь воевал с губернаторами и министрами. Утереть нос губернаторишке для него было высшим удовольствием. Как-то в бытность Лукича городским головой Троицко-Савска забайкальский губернатор Ильяшевич задумал в предписании указать, как ему надобно поступать. Мать ты моя, что тут было! Какие разгорелись обиды и страсти, не приведи господи!

Опрокинув еще одну рюмочку и помахав ладонью перед раскрытым ртом, бородач перешел на шепот:

— Что выкинул Лукич-то, а? Николай II, когда еще наследником были, путешествовали. Слухи до нас дошли — на Байкал пожалуют! Иркутский генерал-губернатор Горемыкин Лукичу грозную депешу — требую в Иркутск, на предмет как наилучшим манером переправить царскую особу через священное море. Другой бы на месте Лукича орлом-с воспарил бы! А Лукич возмутился! Он не чиновник, чтобы его требовали!.. Пароходы его обязаны возить почту и арестантов, а о провозе членов царствующих фамилий в кондициях Товарищества ничего не говорится. Так и отрезал! Хорошо, что нашлась умная голова, подсказала Горемыкину, как поступить. Обратился он тогда к Лукичу с личным, эдаким вежливым посланием, мол, прошу приехать, выручайте, дело общее и так далее, значит.

Вот вы с Иваном Ивановичем Поповым познакомились. Так это зять Лушниковых, умная бестия, из учителей. Сослали к нам в Кяхту, как члена центральной организации «Народной воли». Так я сам от него слышал, как Николай Лукич Молчанов, отбывая в Иркутск, выговаривал:

— С власть имущими всегда нужно поступать так. Никогда не следует давать им превышать власть. Нужно учить их, а то оседлают и поедут.

Сильный, умнющий зверюга был. Медведя к себе вплотную подпускал и убивал на месте. В бильярд или в шахматы — все едино, — мастер! Ну и силы воли не занимать… Как-то во время игры в винт он отчитывал партнера за неверный ход. И тут входит слуга и на подносе подает Лукичу телеграмму. Глянул он в нее и в том же духе изволил отчитывать партнера. Как будто ничего и не случилось! А в телеграмме тон сообщалось о гибели на Ангарских порогах двух баржей с чаем. Это же какой агромадный убыток, сотни тысяч рублей пошли на дно!

При мне сам Иван Иванович это сказывал.

Золото! Миллионы — сила!!! С такими деньжищами и не такое можно выговаривать…

Что наговорил тогда этот степенный бородач! И как его слушал Сережа! Вся Россия пьет чан Кяхты. Все религии мирно уживаются в Кяхте. И христианство, и магометанство, и ламаизм. И попы, и шаманы.

Кяхта — глухомань?

— Да кто вам только нагородил такую несуразицу? — возмущался бородач. — Да мы в Кяхте через Китай регулярно «Колокол» Герцена получали. В Кяхте свое самоуправление установлено, когда в других городах России о нем еще и не слыхивали. Медвежий угол? Да не слушайте вы никого, батюшка! Кяхта сама торгует с Лондоном и Нью-Йорком, с Пекином и Бухарой, вошла в компании чайных фирм и фабрик кирпичного чая в Ханькоу и Фучьжоу.

А модницы наши носят платья, присланные из Парижа. В Кяхту из Петербурга раз в год приезжает известный портной. Снимает мерки, а заказы получает по телеграфу. И Чайковского, и Бетховена, и Моцарта, музыку всех знаменитых композиторов услышите в Кяхте. И барышни наши свободно говорят по-английски и по-французски. Любят военных и охотно выходят за них. Может, и для Сережи с Коленькой растут там невесты миллионерши-с…

Когда гость сошел в Нижнеудинске, отец Дмитрий обнял Сережу и, глядя в окно, взволнованно проговорил:

— Вот, тебе, сынок, и Кяхта…

Забудет ли когда отец Дмитрий те последние дни безмятежной жизни в Кяхте и Троицко-Савске перед отправкой на Запад, в окопы, на войну против кайзеровской Германии? И почему так волновала его судьба Сережи, которому шел уже шестнадцатый год? Всю ночь полковой священник просидел за письменным столом сына, мучительно гадая о том, кем же он будет, по какой дороге пойдет в люди.

«Дурак всегда счастлив, потому что ничего не знает…» Фраза выписана крупными угловатыми буквами, и каждая буква отцу Дмитрию чем-то напоминает сына, упрямо карабкающегося в гору на крепких ногах, чуть пригнувши голову и плечи и пристально вглядывающегося в приметные куски породы. Издали черноволосого и бронзового Серегу легко принять за индийца, если бы не чересчур длинный и по-своему симпатичный нос.

Бывают носы кривые, расплющенные, великие, а Сережкин монголы и якуты почтительно величали князь-нос. Комары и те облетывали его, прежде чем выбрать место для посадки. Ишь ты, спит сном умаявшегося праведника, ни тревог ему, ни забот.

Камни всюду, на окнах и полках, и самые разные, непохожие. Рядом с запиской — книги о великих путешественниках, землепроходцах, иллюстрированные журналы, взятые или в публичной библиотеке Кяхты или в Троицко-Кяхтинском отделении императорского Русского географического общества. И ни одной о боге…

— Что-то отрок зачастил в местный музей и в дом чаеторговца А. М. Лушникова.

— Земные дела зело волнуют ваше чадо, отец Дмитрий, — на ухо передавал кяхтинский священник. — Все около работников крутится, присматривается, как шьют монгольскую палатку на байковой подкладке, как упаковывают тюки, чем кормят верблюдов и быков. Монгольские, бурятские и якутские слова записывает. И ко мне обращался с расспросами: правда ли, что в доме Лушниковых останавливались и Пржевальский, и Потанины, и Радлов, и Ядринцев, и Обручев? «Останавливались и другие путешественники…» — отвечаю.

Глаза у отрока так и загорелись.

— Расскажите, пожалуйста, какие они? Что про чужие страны и народы сказывали?

Вона, чего захотел!

В пятницу все про декабристов расспрашивал: кто из кяхтинских купцов ездил к ним на Петровский завод и чей это завод? Все допытывался, уж не кабинетские ли, сиречь не царствующих ли особ эти владения? Каторжные рудники и заводы Нерчинского и Алтайского горных округов и Кузнецкого каменноугольного бассейна, говорят, на царскую семью работают… И правда ли, что Белозёров приятель Лушникова, виделся с Чернышевским и разговаривал с ним? И кто только, какие сыны неправды и геенны, рабы греха и тления внушают нашим отрокам такую крамолу? А все ваш знакомый Иван Иванович Попов! Посеял семена зла и разврата, а сам отбыл в Иркутск. Мы же тут расхлебывай.

Хороши и господа из Третьего отделения. Что им наши места — гнилой, гиблый угол? Нашли, куда ссылать декабристов и народников. Тут и ломтя не успеешь прожевать, как за монгольскую границу перемахнут. А там Китай, океан-море, и поминай как звали.

Отец Дмитрий слушал мирского коллегу задумчиво. Сергей давно тревожил его. Подросток развивался не по годам. Он не хотел познавать бога ни разумом, ни сердцем… С каким жаром отец Иоанн внушал мирянам:

— Разум — злейший враг веры, источник всех заблуждений и смут. Наше немощное тело — «сосуд скудельный», вместилище греха и порока. Человек — жалкое, падшее существо, созданное по образу и подобию божию, должен всегда помнить: жизнь на земле — этой юдоли печали и слез — временна и бренна. Умерщвляй плоть, человек, стремись в небесную отчизну свою, в райское блаженство!

Однако и эта проповедь не затронула ни одной струны в душе подростка.

— О чем же он еще спрашивал вас?

— Правда ли говорят, что Алексей Михайлович Лушников декабристов Бестужевых, Завалишина и Горбачевского самолично видел? Портреты с каких кяхтинских купцов рисовал Бестужев? В Селенгинске у кого жили Торсон и Бестужевы? А что возили купцы декабристам на Петровский завод?

Тьфу ты, пропасть какая! Мне-то откуда знать всю эту напасть. Ну что может возить наш купец? Чай, вино, китайские материи.

Как-то после службы Сережа задержался в соборе. Я в умиление пришел. Неужто на юношу снизошла божья благодать и хочет он наедине открыть душу ему, возлюбленному, ангелу лица божия? Ан ошибся… И в соборе мирские дела обуревали ум его: покажите, сказал, иконы итальянских мастеров, реставрированные Бестужевым. А не спросил, отчего кяхтинский собор светится и не чудо ли сие?

Как бежит время! Какой шаровой молнией накатывается оно на племя ехиднино.

Отец Дмитрий накрыл сына простыней. Спать совсем расхотелось. Невеселые мысли роились, обжигали распаленный мозг.