Читаем Два рассказа онлайн бесплатно

Арнольд упал в одном из переулков Молдаванки. Он знал, что сам виноват. Был пьян, зацепился ботинком за водосточную трубу, врезался головой в ставню. Над ним в седой дымке октябрьского рассвета, принесенной ветром из порта, сгрудились двухэтажные дома из белого одесского камня, из-за кривых заборов свешивались ветки, обсыпанные зрелыми сливами.

Придя в себя, почувствовал: дело плохо, он влип в неприятную историю. Что теперь будет. Обокрадут какие-нибудь жулики, а то и пристукнут.

Арнольду Ситашу было тридцать шесть лет, но выглядел он старше, возможно, из-за худобы. Густых серых волос с редкими серебряными нитками давно не касалась рука парикмахера. Одежда — бежевый плащ с погонами и уймой ненужных карманов, помятый костюм стального цвета, черная рубашка и черный шелковый шарфик, все пропотевшее, изжеванное, как у человека, который несколько дней спал не раздеваясь и отнюдь не в кровати. Хитрая носатая физиономия успела обрасти щетиной. Анфас — лицо как лицо, но профиль очень даже ничего.

Он лежал в переулке, и было ему очень худо.

Ну что бы судьбе смилостивиться, отсрочить приговор. Пусть бы кто-нибудь его пожалел, увидев разбитую в кровь голову, забрызганный грязью плащ, руки, измазанные собачьим дерьмом. И ноги. Пусть время повернет вспять, пусть она куда-нибудь денется, эта Одесса.

Пускай уплывет, как подхваченный ветром портовый мусор, думал Арнольд, еще не попытавшись встать. Со всеми своими дворцами, бульварами, рынками и пляжами. Вдруг кто-нибудь смотрит на него из-за линялых ситцевых занавесок? Упаси бог… Кто-то и вправду смотрел, или ему показалось? Его здесь знают?

Он ведь поселился где-то здесь, в Фонтанном переулке, у этой старухи. У племянницы Игоря Вехи из Мельника, адрес ему дали в Мельнике-над-Бугом. Старуха, разыскивающая Кору. Корина бабушка. Как Деметра — это ему сразу пришло в голову: в мифологии Арнольд собаку съел. Еще когда учился в лицее в Туробине, занял первое место на конкурсе имени Парандовского[2] и был награжден поездкой в Неборов[3]. Да и потом, если случались такого типа вопросы или слова в кроссвордах, все ему звонили. Ну и, наконец, недавно он выиграл в телевикторине кожаный чемодан, пухлый конверт с наличными и заграничную турпоездку — в пределах скольких-то там евро. В классической мифологии темных мест для него не было. И не он выбрал Одессу, а Одесса сама его давным-давно выбрала. Одесса — некогда, во времена Александра Македонского, Истрион. Одесса значилась в списке городов, куда предлагалось поехать, и он подумал: там и поговорить можно будет, вспомню русский… Он, когда еще был дальнобойщиком, возил в рефрижераторе кур в Калининград.

— Не встречалась тебе, сынок, Кора Борисовна? — этот вопрос прозвучал в первый же день, когда, отыскав нужный адрес в Фонтанном переулке, он получил принадлежавшую девушке комнатку в покосившейся двухэтажной пристройке к одноэтажному домишку над обрывом. — Не встречалась? Пошла на пляж и не вернулась. — И бабка показала фотокарточку — такую захватанную, что только глаза зацепили Арнольда.

Глаза Коры Борисовны Лафорж, которая существовала в реальности, была даже реальнее самого Арнольда. Ее преимущества — пол и молодость, к тому же она местная, здесь у себя дома. Была бы у себя дома — если б удалось ее найти.

Арнольд привстал на колени. Смитнов, он хорошо запомнил эту фамилию. Запомнил пузатого, коротко стриженного хамоватого малого в джинсовом костюме поверх матросской тельняшки. Долго его не забудет.

Арнольд нагнулся, чтобы кровь с головы не капала на плащ. Медленно, методично вытирал руки — сперва о бетонные плиты тротуара, потом листьями лопуха, вылезающими из щелястого забора. Поглядывал по сторонам. Окна темные, вряд ли его кто-нибудь видит. Хотя казалось, что кто-то смотрит.

Где-то неподалеку стучали два молотка, большой и маленький. Крышу починяют? В такую рань? Сейчас, когда в городе поутихло, люди разыскивают друг друга, пытаются залатать дырки от обстрела, снова собрать семью за кухонным столом. Неужели рядом с теми, кто латает и собирает, всегда будут такие, как он, вышибленные из седла, сбившиеся с пути, стучащиеся только в те двери, за которыми уже никого нет?

Что-то случилось с ногой — он не мог встать.

Попытался собраться. Думал, может, за вторым забором, за третьим перекрестком, под болтающейся на ветру, висящей на проводе лампой уже есть кто-то, кто подойдет, наклонится к нему и протянет руку навстречу его руке, от которой все еще разит собачьим дерьмом.

А может быть, с другой стороны, под серпом месяца, насилу пробивающимся сквозь клубящиеся тучи, спешит к Арнольду Черноморец в надвинутой на глаза бескозырке?

Так или иначе, он вроде уже и поднялся на колени, но вот опять лежит. Вспоминает, как ему надоело ждать приятелей, слишком долго покупавших хлеб, охотничьи колбаски, пахту и помидоры в магазине «У Ягуси» в Мельнике. Он прошел всего несколько шагов по пустой, залитой солнцем улочке и поддался на приглашение зайти, исходящее от круглой как луна, старческой небритой рожи. Рожа вылезла из-за гнилых штакетин. Над деревянной калиткой. Калитка закрыта на коровью цепь.

— Я только посмотреть хотел. На деревянный дом, — выкрутился Арнольд. В этой большой деревне, которая когда-то была одним из важнейших городов Великого княжества Литовского, в Мельнике-над-Бугом, он видел много старых деревянных домов, купленных горожанами, и много симпатичных домиков поновее, служивших приезжим летними дачами. Арнольд туда приехал на два дня с дружками из «Анонимных алкоголиков», и место ему понравилось. Они ходили, осматривали. Пока еще вместе.

Тот, за калиткой:

— Заходи, посмотришь. Давай, заходи, выпьем.

Нельзя было поддаваться. Старик в потрепанной рабочей одежде был отсюда, здешний. Толстый, плечистый, с ежиком седоватых волос. Местный — его мягкий выговор это подтверждал. Заходи. Из-за деревянной калитки: заходи, выпьем.

Как будто Арнольд был долгожданным посланцем. Заходи — ввел в свои владения. Арнольд вошел в калитку, поддерживая разговор ни о чем со стариком в замызганных рабочих портках с незастегнутой ширинкой. Вот, наверно, когда, сам еще того не зная, он покинул Мельник-над-Бугом, приятелей, Польшу. Уже тогда, в августе, жарким августовским днем, в его расписание судьбой была внесена Одесса. Он вошел в калитку, разговаривал, слушал и, незаметно для себя, превращался из слушателя в посланца, скитальца, странствующего рыцаря, заблудшую душу.

Тот дом не деревянный был. Каменный, но обросший деревянными пристройками с просевшими рубероидными крышами. Стоял посреди двора. Двор, превращаясь в луг, полого спускался к реке. Внизу то ли сарай, то ли гараж — новый, очень приличный.

Старик провел Арнольда через грязную кухню, заставленную тарелками с присохшими остатками пищи. «Черноморец? — бормотал себе под нос. — Знаю, скорый Киев — Одесса. Черноморец, название такое».

Арнольд был уверен, что сам он ни о каком Черноморце тогда даже не упоминал. Но слово запомнил. Там, в Мельнике-над-Бугом, он еще думать не думал об Одессе, пляже «Ланжерон», Аркадии, Малом Фонтане, Отраде, обо всех выметенных ветром октябрьских пляжах. Потом, в Одессе, ему на этих пляжах встречались только собиратели бутылок. Потом.

Он вошел во двор, зеленым травянистым склоном спускающийся к займищам на берегу Буга. Со двора в дом — по ступенькам в захламленные темноватые сенцы. Спотыкался о какие-то гремящие под ногой железные листы, прутья, мотки проволоки. Дальше был неосвещенный коридорчик, где пахло кислой капустой и кошками. Куда мы идем, хотел он спросить, но уже не было смысла. Потому что грязный щекастый старик привел его в неожиданно просторную мастерскую. Затянутые паутиной окна, голые лампочки на обросших пылью проводах. Под ногами кабели и рубильники, железные бруски, цепи. Здесь хозяин всю жизнь чинил всякую всячину: велосипеды, часы, сеялки. Долгая, видать, была эта жизнь: на усыпанных железными стружками, опилками либо измазанных солидолом столах громоздились горы инструментов, токарные станки, дрели, клещи, отвертки. Новые и заржавелые, некоторые такие старомодные, что в памяти всплыли иллюстрации вековой давности из немецкой технической энциклопедии с готическим шрифтом.

— Я не требую, чтобы мне платили. Сделаю и отдам. Но если кто не заплатит или пожадничает — конец. Может больше ко мне не приходить. Работу-то я возьму, грубить не стану. А потом не найду времени. На хамов горбатиться у меня времени нет. И без них работы хватает. Ко мне весь Мельник ходит. Из-за Буга, из Серпелице, приезжают, у них там такие колодцы — глубинные насосы забивает илом.

Под потолком в мастерской висели все поколения велосипедов последнего столетия — от велосипедов Карвацкого с деревянными ободьями, гэдээровских «диамантов» и русских «украин» до самых новых, с двухподвесом, с телескопическими амортизационными вилками. Эти новые тоже ломаются.

Открытые банки с солидолом, токарные и фрезерные станки, обросшие кудрявыми стальными и латунными стружками, деревянные ящики с гайками, шурупами, шайбами, неизвестными запчастями к неизвестным механизмам. Бездействующие кухонные комбайны, машины для нарезки мясных продуктов, выпотрошенные роторы. Толстяк вытер руки грязной тряпкой, высморкался в раковину и открыл дверь на веранду, где сквозь кружево деревянной резьбы просвечивало сентябрьское солнце. Августовские помидоры, домашняя колбаса, горчица, нарезанный толстыми ломтями ситный, в голубой миске остатки салата из помидоров и огурцов, сало и нож на разделочной доске, початая бутылка перцовки. Неловко было отказываться, хотя приятели наверняка уже покончили с покупками «У Ягуси».

Механик наполнил стопки. Украинская перцовка с ароматом смородины. «Остатки — свиньям», — заявил старик. Для Арнольда открыл новую, «Петровскую». Выпили, закусили салом, хозяин сказал, что от выкормленного дома подсвинка. Он все рассказал. Всю свою жизнь. Рассказал, что отца его убили бандиты, «обыкновенные бандиты». И как служил в армии — в Варшаве, где-то на Мокотове… он рассказывал, а Арнольд думал, что перед ним, вся целиком, раскрывается чужая жизнь или, может быть, придуманный специально для рассказа вариант… Старик гордился, что закончил унтер-офицерское училище, — так гордятся полученной на олимпиаде золотой медалью. Или победой в телевикторине. Перед Арнольдом открывалась пропасть глубиною в восемьдесят лет — а на вид старику больше шестидесяти с небольшим не дашь. Водка, наверно, привезена из России, а может, из Украины. Скорее всего, из Одессы — такова логика рассказа. Кто привез?

— Из Одессы привезли, — похвалился старик и снова налил. — Племянницы моей сын. Немецкую войну не помнит, он же кацап, на ихних новых войнах стрелял. В Афгане. Одно только, что и там банды были — как у нас. Пришли ночью, выманили из дома, бах, бах. Война была, человеческой жизни грош цена. Кто знает, чего они хотели. Денег, сала. Бабах — и нет человека. Я еще пацаном был.

Это тогда в первый раз прозвучало: Одесса. Не надо было ему тогда пить. Год с лишним был сухим алкоголиком[4]. Но не удержался, выпил. Вот и получай теперь. Ночью шел из парка Леси Украинки на Кавалерийскую площадь[5], потом вниз по улице без названия с церквями: Александра Невского, Свято-Троицкой и недостроенной Святой Параскевы. Свернул в сторону, потому что увидел человека в автомобиле, хотел спросить, как спуститься со скалистого обрыва на пляж. Он спал в раздевалках на пляже. Человек уехал, а Арнольд упал и лежит. Надо думать, ничего не сломал. Этого еще не хватало. Подтянул кверху штанину, пощупал кости, колено. Всюду больно. А в голове туман. Странный какой-то вкус во рту после удара об ставню.

Механик из Мельника говорил и пил, Арнольд тоже немного выпил. Слушал. Хозяин предложил поглядеть на лодки. Собирается сдавать напрокат.

— Да кто же их здесь будет брать? И зачем?

— Агротуризм. К соседям приезжают. Из Седльце, из Люблина, с удочками. Или так, как вы.

— А я сам не знаю, зачем приехал, — признался Арнольд. — Знакомые собрались, было свободное место в машине. Вот так.

— Значит, судьба.

Арнольд перехватил печальный взгляд старика. Подумал, что встретил хорошего человека. А может, просто несчастливого. По травянистому склону спустились к сараю с лодками.

— Погоди-ка, друг. Присядем.

Арнольд сел с ним рядом на лавочку из белых березовых жердочек, такие он видел на кладбищах, чтобы людям было на чем посидеть у могилки.

— Вы тут один живете? — спросил.

— Один. Жена давно на погосте, дети в городе.

— Как у меня, — кивнул Арнольд. — Только вот сынулю пришлось отдать. А вы все чего-то строите, хоть и один. Кому это нужно?

Старик усмехнулся.

— То-то и оно. Нужно. Еще как. Еще как нужно. Главное, мне, мне самому. Знак, что я могу тут жить, вообще могу жить.

— Глянь-ка! — он показал рукой в сторону городишка. — Я когда вернулся, папане нашему надгробье сделал на трех языках — тремя алфавитами. Одни говорили, убит за то, что торговал с немцами. Другие — потому что прятал евреев. Третьи — за то, что был проводником у русских парашютистов в Сарновском лесу. Ничего этого я писать не стал, написал только: Ян Вехта, бедный человек. Кириллицей, по-нашему и на древнееврейском. Говорят, потому папаню убили, что не было у него тех денег, на какие рассчитывали. А может, отомстить за что-то хотели, поди знай, вон сколько лет прошло.

Арнольд заколебался, встал. Надо идти, искать своих знакомых. Это однозначно. Время поджимает. Но не уходил, чувствовал, что должен рассказать свою жизнь. Всю ее должен открыть взгляду этих чужих, серых, не очень-то веселых глаз. Ясь у старухи Галушковой, потому что его, Арнольда, лишили родительских прав, а она по закону — приемная семья. Двоюродная бабушка. Забрали сынулю, потому что Арнольд пил и вылетал с работы. А пил с тех пор, как умерла Мася. Рак. Долгая смерть. Не справился он с этой смертью. Когда еще так не квасил, когда еще Мася была жива, работал в фирме, возил стройматериалы. За езду в нетрезвом виде отобрали права. Потом кладовщиком был, ночным сторожем в той же фирме. Решил забрать Яся у тещиной сестры, пошел лечиться, отучаться от зависимости, к «Анонимным». Собирался выдержать. Больше года был сухой. Год и четыре месяца.

Старик загляделся на медленно плывущий Буг; вполне мог бы сейчас послушать, но Арнольду стыдно было говорить, и он молчал.

— Про папаню нашего я вам уже рассказывал? — спросил старик.

— Что-то мельком.