Читаем Любовь от бездеятельности (Записки неврастеника) онлайн бесплатно

Очнувшись после долгой дороги в неприветливом номере провинциальной гостиницы, я невольно вспоминал только что покинутый Петербург, глядя на видневшийся в окна город с маленькими домиками и узкими пустынными улицами. Перед глазами проносились картины жизни последнего года, вспоминались: университет, новые товарищи, вечера, которые я проводил вместе с ними, горячие споры и светлые надежды на будущее; и этот город с другими людьми, улицами и постройками казался мне хуже тюрьмы. Я чувствовал себя совсем одиноким. Новые впечатления нагоняли на меня только тоску, а жить прошлым я уже не мог, потому что все события, происходившие при мне так недавно, казались давно прошедшими и далекими, как был далек от меня мой Петербург.

Долго не мог я привыкнуть к своему новому положению, и только необходимость работать для существования заставила меня втянуться понемногу в монотонную жизнь провинциального города. Я начал давать уроки и, благодаря этому, познакомился скоро со всей официальной N-ской интеллигенцией, но с этими новыми знакомыми у меня не было ничего общего. Я сошелся близко только с несколькими личностями, которые держатся отдельным кружком, и имеют с „обывателями“ знакомство только благодаря родственным связям. Все свободное время-вечера я проводил у кого-нибудь из этих новых знакомых. Бывал я всегда в одной семье, иногда в продолжение нескольких недель, потом, случайно зайдя вечером к кому-нибудь другому, начинал каждый день ходить уже туда. Разговаривал, но разговоры были всегда какие-то вялые, хотя обсуждались исключительно общественные вопросы. Слушал новости о том, кто в кого влюбился, которые передавались хоть и под величайшим секретом, но, не смотря на это, были известны положительно всем. И так изо дня в день. Кроме амурных новостей-никаких, разве что приедет кто-нибудь из Петербурга или из Москвы, поговорит недели две, три горячо о политических событиях, но скоро тоже поддается общему настроению скуки и апатии. Девицы оживятся немного, поговорят о вновь прибывшем, решая, может ли из него выйти „крупная личность“, и снова примутся за перенесение из одного дома в другой книг и амурных новостей.

Скучно жить в провинциальном городе! Куда ни придешь, все выглядят томными, недоспавшими: ходят тихо, говорят с расстановкой, а выйдешь на улицу мертвая тишина, и стаи ворон, носящаяся над городом, окончательно убьют всякое живое стремление и разгонят свежие мысли. Вечером еще тоскливее: в десять часов все спят, и только ночные сторожа трещат своими деревянными колотушками, да какой-нибудь подвыпивший запоздалый обыватель настойчиво звонит у ворот.

Иногда однообразность окружающей жизни доводила меня до такой апатии, что я терял способность что-либо делать, — тогда я напивался. Пил я всегда в компании, которая собирались у одного из бывших студентов Нильского. Наш кружок состоял из студентов и реалистов, не попавших в этом году в высшие учебные заведения. Я не могу описать своих товарищей, потому что их характерам и развитию негде было проявиться в нашей бессодержательной провинциальной жизни. Я думаю, если бы в наш город приехал даже гениальный человек, то и он не нашел бы возможности высказаться и стал бы выпивать вместе с нами, распевая хоровые песни, которые, вызывая воспоминания, заставляли бы переживать хоть былые чувства и настроения.

Почти все мои товарищи были влюблены, хотя все это старательно скрывали. Я отлично помню один вечер, когда это обнаружилось особенно ясно. Мы начали петь молча. Хоровая песня не клеилась. Лядов (бывший студент) взял гитару и запел: „Стоит гора высокая“. Особенно хорошо он спел, конец:

Всем сделалось еще тоскливее; все о чем-то задумались. Вдруг кто-то, очевидно сам про себя, запел: „Смейся, паяц, над разбитой любовью“. Все вздрогнули, а Нильский встал, ударил кулаком по столу и крикнул: „Да! надо смеяться над разбитой любовью, а не ныть, как ноете вы!...“ Его перебили сразу несколько человек. Ничего нельзя было разобрать.

—Председателя, председателя! — кричал Нильский.

Председателем выбрали Лядова. Он вооружился вилкой и застучал ею по стакану. Все смолкли. Нильский встал.

— Да, надо смеяться над разбитой любовью! повторил он. А мы!... плачем. Кто мы? Нам плакать? Оплакивать неудавшуюся личную жизнь?... Нет! Надо послать к черту нашу любовь, а на тратить на нее напрасно наши силы! Кто мы? Мы не наслаждаемся жизнью, как наши родичи, мы стремимся к борьбе за страдающих. Мы стремимся улучшить духовное и материальное положение народа. Мы — люди мысли и критики существующего; мы на должны этого забывать! Мы должны служить обществу и ему отдавать свои силы. Что такое любовь? Это стремление к личному счастью, а должны ли мы устраивать нашу личную жизнь, тратя на эта часть умственных сил?... Мы страдаем оттого, что неудачно влюбились?!... А что значит „удачно влюбиться“? Это значит сойтись с женщиной. Да не будет ли подобная жизнь мешать нам идти к нашей цели; не будет ли эта жизнь пошлостью, против которой мы боремся?...

— „Жена — товарищ“. „Общественные деятели умели устраивать свои семейные дела...“ — стали возражать Нильскому. Лядов заколотил вилкой по стакану.

— Нет, господа! Пошлость это будет, — выделился голос Нильского. — и потому, товарищи, выпьем за то, чтобы смеяться над разбитой любовью!

На глазах у него были слезы, он был страшно взволнован и так сильно чокнулся с кем-то, что разбил свой стакан.

— Нет! А по моему так пошло смеяться над разбитой любовью! — начал возражать Лядов. — Наша любовь не любовь аркадских пастушков. Мы любим женщину, как товарища в трудной борьбе. Наша любовь к женщине есть лучшее наше стремление. Мы вместе с любимой женщиной идем просвещать невежественную массу, рассеивать ее суеверия и учить ее отличать зло от добра. И если та, которую мы полюбим, почему-нибудь не может нас любить, то можно ли смеяться над этим? Можно ли смеяться над своими лучшими недостигнутыми стремлениями, над своею идейностью? Нет, не смеяться, а плакать надо над разбитой любовью, и потому я пью за нашу интеллигентную любовь!

Все опять встали и начали говорить, не слушая друг друга. Лядов отчаянно стучал по стакану, но в ответ ему все заговорили еще громче.

— Нет, можно ли позабыть нашу любовь и то место, где мы любили под нашим русским сереньким небом? — говорил кто-то.

— А по-моему, — кричал Нильский, — надо всех баб послать к черту...!

Мы пошли на набережную Волги, продолжая спорить, долго гуляли, восторгаясь нашим „русским сереньким небом“, и наконец отправились на станцию, где в буфете первого класса до рассвета пили за то, чтобы „смеяться“, и за то, чтобы „плакать “ над разбитой любовью.

Когда мы вернулись в город, то все пошли на набережную смотреть на зимний восход, а я пошел домой. Утром меня разбудил какой-то шум. Я прислушался. Это мимо моих окон проходили наши.

„Смейся, паяц, над разбитой любовью“! — кричал кто-то, а несколько человек пели:

Я не принимал участия в споре о любви, потому что считал этот вопрос весьма несложным, и мне показался тогда странным их горячий спор при решении этого вопроса. Но теперь, когда я сам полюбил, я понял, что любовь к женщине сильное и сложное чувство, трудно поддающееся анализу. Как незаметно, стихийно я увлекся моей Сашей! Я отлично помню, как однажды зашел по просьбе Нильского к ее матери за книжкой. Мать ее Анна Егоровна старая, но довольно красивая женщина с добрыми серыми глазами. Она всегда внимательно слушает что ей говорят, и если молодежь, посещающая ее, замолчит, то она сейчас же начнет говорить о последнем номере какого нибудь журнала или о газетной статье, на которую кто-нибудь из ее знакомых указал как на оригинальную. Все свободное время она проводит за чтением или переводит по просьбе молодежи какую-нибудь книгу. Она любит, чтоб молодежь занималась и если узнает про кого — нибудь, что он мало читает, то заведет с ним разговор и прочтет ему нотацию, после чего при прощанье будет внимательно смотреть ему в глаза, не рассердился ли он на ее выговор. Анна Егоровна приняла меня очень ласково, дала мне книгу для передачи Нильскому и оставила пить чай. К чаю пришла и Саша. Мы познакомились. Она села против меня и заговорила с матерью о приехавшей недавно курсистке, передразнивая ее манеру говорить и ее телодвижения. Я наблюдал за Сашей, у нее были стриженые, но довольно длинные, по плечи вьющиеся каштановые волосы, овальное слегка смуглое лицо с провинциальным румянцем, довольно большие губы, слегка вздернутый нос и карие с сильно расширенными зрачками глаза.

— А вы давно приехали? — спросила она меня неожиданно.

— Да, месяца два я уже приехал...

— На каком факультете вы были?

— На естественном.

— Вы математику хорошо знаете?

— Знаю.

— Не поможете ли мне задачу по геометрии решить?... не выходит.

Мы пошли с ней в комнату.

— Вот книгу новую видели? сказала она, подавая мне „политическую экономию Богданова“. Я взял книгу, сел у стола и стал ее перелистывать, изредка поглядывая на Сашу; она тоже перелистывала взад и вперед учебник геометрии. Иногда наши взгляды совпадали, и мы несколько секунд смотрели друг другу прямо в глаза, но потом снова кто-нибудь отводил взгляд и начинал бесцельно перелистывать книгу. Нам сделалось неловко. „Чтобы ей сказать?“ — думал я.

— Ну что же? давайте! — сказала вдруг Саша.

— Давайте! ответил я и протянул руку к ее книге. Саша задержала ее, перевернула несколько» страниц и наконец, ткнув пальцем в одну из них, сказала „вот эту“, и тотчас же отдернула, руку и спрятала ее за спину, точно стыдясь ее показывать. Я подвинул книгу и стал искать задачу.

— На измерение площадей! третья! диктовала Саша.

— Ну как же вы решали? — спросил я, еще не найдя задачи.

— Да так: сначала решила узнать площадь квадрата.

— Почему?

— Да потому что... начала она смело и вдруг рассмеялась. Засмеялся и я.

— А ну ее! — сказала Саша, захлопнув книгу. — Завтра утром у подруг спишу. Расскажите лучше, как вы из Питера выехали.

Я начал рассказывать.... и с этого вечера мы стали встречаться как старые знакомые, крепко пожимая друг другу руки, и за чаем по вечерам, когда посещающая их молодежь начинала спорить, мы сидели молча по долгу, смотря друг другу в глаза, выражением лица показывая свои отношения к мыслям, высказываемым спорившими.

После первого разговора нам около месяца не пришлось встретиться и поговорить один на один. Только весной в начале апреля, когда в Волге уже начала подниматься вода, однажды вечером я встретил ее на набережной, задумчиво сидевшей на чугунной скамье. Я подошел к ней и как-то сразу с первых же слов мы начали говорить, точно продолжая на-днях начатый интимный разговор. Саша стала рассказывать мне всю свою жизнь с раннего детства, более подробно передавая жизнь последних лет. Она скучала все это время, ей хотелось больше видеть людей — ее посещали только одни ее старые знакомые да подруги-гимназистки. Мать ее очень добрая, но она очень опасалась за Сашино здоровье и постоянно беспокоилась о ней, так что из-за каждой прогулки с молодежью за город, особенно зимой на розвальнях, ей приходилось с матерью сражаться, отстаивая свои права.

Прошлое же лето она скучала еще больше. У ней явились сомнения: она задала вопросы; «что такое жизнь и зачем жить», и решила застрелиться, если не найдет в жизни ничего хорошего. Я стал ей доказывать, что жить стоит, что можно очень много сделать; рассказал ей, как я тоже раньше искал чего-то и как, познакомившись с передовыми людьми, я нашел наконец цель жизни и решил посвятить свою жизнь работе для блага человечества.

Саша с увлечением слушала меня и уже через несколько дней с блестящими глазами стала рассказывать мне про свои новые цели, про то, как она поступит на курсы, сделается докторшей и будет писать о равноправности женщин.

Наши весенние прогулки и беседы внесли в мою жизнь что-то свежее, светлое. Я точно проснулся от дремоты. Снова воскресли еще с большей силой все мои прежние желания, заглохшие в тиши провинциальной жизни и снова надежды на будущее, снова страстная жажда жить — работать, сменили тупое состояние апатии и сомнений, и в воображении понеслись картины будущего: опять университет, вечеринки, товарищи и возбужденная деятельность.

Однажды во время этих мечтаний, когда я думал о совместной работе с Сашей, образ которой стоял всегда передо мной, мне вдруг пришло в голову слово «люблю». Я вздрогнул и задумался о наших отношениях. «Нет, это все пустяки», — думал я: — «какая там любовь? Ерунда!,. Между нами просто дружба. Почему не ехать вместе учиться? Причем тут любовь»? — Но, продолжая мечтать о будущем, я невольно представил себе картину нашего расставания. Мы кончили учиться. Я еду в другой город. Захожу прощаться.

— Прощайте, говорю я, просидев у нее молча несколько минут.

— Прощайте, всего хорошего.

— Может быть навсегда?!..

— Увидимся, может быть, — отвечает она дрожащим голосом.

— Ну, прощайте.

— Прощайте, прощайте! — говорит она, в след кивая мне головой. Я смотрю на нее. «Прощайте!» говорит она последний раз, и дверь захлопывается. Я выхожу на улицу. Весна. Закат. Тишина. Извозчик лениво тащится на станцию.

Я объяснился. Это произошло на набережной. Я сидел на чугунной скамье рядом с Сашей и молча смотрел на нее. Но мне вдруг вспоминалась «дружба», и у меня являлось к ней неприязненное чувство. Я переводил взгляд на белевший на другой стороне Волги монастырь. От монастыря, стоявшего на краю города, сливаясь в сплошную черту, шел ряд фонарей, отражаясь в Волге расплывчатой огненной полосой. Волга слегка волновалась; по ней с шумом плыли куски побелевшего льда. Я машинально следил за какой-нибудь одной льдиной; она тихо, казалось, приближалась ко мне, быстро проносилась мимо, потом шла все тише и скрывалась в темноте.