Читаем Последний окножираф онлайн бесплатно
Последний окножираф
Петер Зилахи родился в 1970 году в Будапеште. В университете изучал английскую филологию, антропологию культуры и философию. В литературе дебютировал сборником стихов (1993), но подлинную известность получил после публикации романа «Последний окножираф» (1998), переведенного с тех пор на 14 языков. Использовав форму иллюстрированного детского лексикона, Петер Зилахи создал исполненную иронии и черного юмора энциклопедию Балкан и, шире, Восточной Европы — этой «свалки народов», в очередной раз оказавшейся в последние десятилетия XX века на драматическом перепутье истории. Книга Зилахи удостоена ряда международных премий. Мультимедийный вариант романа демонстрировался на Бродвее, в Германии, лондонском «Ковент Гарден».
Проза / Современная прозаAnnotation
Петер Зилахи родился в 1970 году в Будапеште. В университете изучал английскую филологию, антропологию культуры и философию. В литературе дебютировал сборником стихов (1993), но подлинную известность получил после публикации романа «Последний окножираф» (1998), переведенного с тех пор на 14 языков. Использовав форму иллюстрированного детского лексикона, Петер Зилахи создал исполненную иронии и черного юмора энциклопедию Балкан и, шире, Восточной Европы — этой «свалки народов», в очередной раз оказавшейся в последние десятилетия XX века на драматическом перепутье истории.
Книга Зилахи удостоена ряда международных премий. Мультимедийный вариант романа демонстрировался на Бродвее, в Германии, лондонском «Ковент Гарден».
Петер Зилахи
a
'a
b
c
cs
d
dz
dzs
e
'e
f
g
gy
h
i
'i
j
k
l
ly
m
n
ny
o
'o
"o
'o
p
q
r
s
sz
t
ty
u
'u
"u
'u
v
w
x
y
z
zs
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
Петер Зилахи
Последний окножираф
Автор выражает признательность Стояну Церовичу, Филипу Давиду и Милете Продановичу за помощь в работе над этой книгой
a
Первая буква венгерского алфавита — А.[1]
Мы видим как бы сквозь тусклое пуленепробиваемое стекло.
Пускай разгоняют. Я смотрю на него в упор. Омоновцы стоят неподвижной стеной. Темные очки. Солнечный зайчик сверкнувшего портсигара. Казалось, до Золотого века было рукой подать. Нужно только поверить проносившимся мимо «заставам» и отрезанным от родного отечества соотечественникам: мол, не жизнь тут, а сказка, они уже не цепные псы, не правоуклонисты, а неприсоединившиеся; Дубровник, Опатия, Зимние олимпийские игры в Сараево. Распахнутое окно с видом на море, где горизонт не затянут туманом борьбы за мир. Страна, где сплотившиеся в федерацию итальянцы, албанцы, боснийцы и македонцы, сербы, хорваты, словенцы и черногорцы, румыны и венгры — все нашли свое место, нашли горы и леса, пастбища и воды. Я завидую их ностальгии и вспоминаю о золотых временах монархии. А — как аурум, золото. Пусть это и будет первым окном моего окножирафа.[2]
Я всегда мечтал смотреть новости живьем. Узнавать места и участников свершающихся событий. Наблюдать вечернюю хронику как любительский ролик о последней школьной экскурсии. В ноябре 1996-го в Югославии власти подтасовали результаты муниципальных выборов. Разочарованные белградцы вышли на улицу. Из этой энциклопедии ты можешь узнать много интересного про Белград. А также про дикие джунгли — если откроешь книгу на 24-й странице. Сержана я увидел сначала по CNN и только потом встретил на демонстрации. Он выделялся своей молчаливостью. Из-под надвинутой на уши шляпы видны были только зубы, да и то лишь когда он скалился. Из кармана Сержана торчала книга. Разобрав сербское название, я спросил, зачем ему «Сто лет одиночества» на массовом митинге.
Он ищет девчонку, у которой еще до войны одолжил книгу. И вот, кажется, подвернулся случай вернуть.
Полковник Аурелиано Буэндиа поднял тридцать два вооруженных восстания и все тридцать два проиграл. Он уцелел после четырнадцати покушений на его жизнь, семидесяти трех засад, расстрела и чашки кофе с такой порцией стрихнина, которая могла бы убить лошадь. После войны он до глубокой старости жил на доход от золотых рыбок, изготовляя их в своей алхимической мастерской.[3]
Время в Белграде измеряется лицами. Мне достаточно было недели, чтобы начать узнавать их. Через год я буду узнавать здесь всех. Обретая лицо, человек обретает время. И часы уже можно носить в качестве украшения, ибо стрелки занимают всегда произвольное положение относительно душевного состояния их владельца. Оставаясь на улице, я не боюсь никуда опоздать — время переселилось на лица манифестантов. Достаточно взглянуть на кого-нибудь, и ты знаешь: время идет. Но не стоит спешить на свидание: ни один из вас на него не поспеет, но зато вы встретитесь в другом месте, где не встретились бы, если бы отправились туда, где условились встретиться. Астрономическое время больше не властвует над Белградом. Люди смотрят друг другу в глаза. Осыпаемые дождем конфетти, кружатся на фантастической карусели. Цепная реакция лиц в сработавшем взрывном механизме. Лицо белградца — горючий, легко вступающий в реакцию материал. Стать невидимкой здесь невозможно. Толпа в Белграде не обезличена. Одно из любых двух лиц всегда — ты. Сержан нахально ухмыляется всем своим существом. Белградцы весело прощаются с прошлым, охваченные всеобщим порывом бесчинства и озорства. Дудеть-пердеть-свистеть-горлопанить! Рядом со мной блажит во все горло пожилая дама. Она знает, что это можно. Часы стали отставать от истории. Долой безликое время!
Окножираф представлял собой книжку с картинками, по которой мы учились читать, когда читать еще не умели. Правда, я-то уже умел, но учиться все же пришлось — иначе зачем нужна школа?
Построенный наподобие лексикона, Окножираф в доступной детскому пониманию форме знакомил нас с миром. Всему в этой книжке нашлось свое место, и все имело свой смысл — буквальный и символический; из нее мы могли узнать, что солнце встает на востоке, что сердце находится слева, что Октябрьская революция была в ноябре, а окно пропускает свет, даже если оно закрыто.[4] Окножираф населяли драконы и феи, принцы и черти рогатые, которых, как там писалось, в природе не существует. Одних семиглавых драконов, которых в природе не существует, там, помнится, было четыре. И, кажется, трое принцев. Окножираф по слогам научил нас читать между строк. Он был столь же естественным и привычным, как мишка с телеэкрана, вместе с которым я после вечерней сказки укладывался в постель. Никто и не спрашивал никогда, что такое окножираф. Потому что окножираф — это окножираф. Для меня окножираф — это детство, школьная раздевалка, спортзал, ощущение постоянного роста, предвкушение лучших времен, мягкая диктатура, уроки, невинность, мое поколение. Окножираф — это книга, одним из героев которой являюсь я сам. И лишь через двадцать лет, когда кто-то спросил, что же это такое, я догадался, что окножираф — это первое и последнее слово, альфа и омега, потому что тот лексикон начинался со слова «аblак» и заканчивался словом «zsiraf».[5] В самом деле. Окно есть начало, через окно к нам приходит свет, а жираф — конечная бесконечность, сюрреализм, пылающие жирафы, загробное бытие! Лексикон, в котором есть то, что в него не вошло.
В Париже тоже есть окножираф, я видел его на открытке, только зовут его
Омоновцы проносятся мимо, мы тоже бежим, но в другом направлении. На противоположной стороне площади они избивают нескольких человек и растерянно останавливаются. Один из ментов с важным видом пытается резиновой дубинкой стереть стилизованную виселицу. Под ней красной краской: «Слобо, свинья, ты будешь висеть!»
«Петеру хочется рисовать. Он думает о цветных карандашах и о своем альбоме. Он прекращает играть, садится за стол и принимается рисовать. Если Петер что-то решил, то он это сделает».[6] Они протестуют, потому что им хочется чего-то другого. Всем хочется разного. Свободных выборов, независимой прессы, власти, женщин, Великой Сербии. Но никто не хочет Милошевича.[7] Им хочется, чтобы его не было.
'a
В осажденном городе не хватает кроватей. Катарина, итальянская журналистка, глядя на спящих в школьных помещениях репортеров, вспоминает романтику 68-го. Кто бы подумал, что на одном матрасе уместится столько газетчиков! Поскольку меня в 68-м еще не было, мне этого не понять. Хватит того, что в поезде меня трижды расталкивали югославские пограничники, как будто я трижды пересекал границу! Мне хочется преклонить голову на подушку, я разыгрываю из себя важную птицу и бывалого человека и в конце концов добываю угол в старом еврейском квартале. На двустворчатых дверях спальни вырезаны символы каббалы. После моего отъезда в той же спальне и в той же кровати, по слухам, спала Биби Андерсон. Знаменитая шведка. Снималась в «Кремлевском письме». Приехала поддержать белградских студентов. В следующий свой приезд, лежа на кресле-кровати в нетопленой комнате для прислуги, я думал ночами о Биби Андерсон, о «Прикосновении», о «Персоне» и «Часе волка».
Поэт сравнивает слиянье рек с женским лоном. Белградская крепость стоит у слияния Дуная и Савы, в той точке, на том выступе, который истинные — якобы — знатоки этого дела считают самой чувствительной частью женского тела. Тут, в этой точке, пятьсот лет назад решалась судьба нашей страны. Великая Венгрия пала на белградском клиторе, а Мохач[8] — это уж так, крем на торте. Белград, осажденная крепость, которую мы не сумели отстоять, так и остался осажденной крепостью. В течение трех месяцев внимание средств массовой информации было приковано к этой чувствительной точке, а вуайеристы толпами валили от мягких округлостей железнодорожного вокзала к отвесной стене набережной Дуная, чтобы насладиться зрелищем сверху.
Личные капиталы диктатора укрыты, видимо, на Кипре. Вот почему Средиземноморский флот приведен в состояние боевой готовности.
Когда государству находиться в чрезвычайном положении, решает само государство. И государство решает, какое оно, это государство. Государство может быть тюрьмой, отчим краем, родиной, небесами, соединенными штатами, дружественным, союзным. В государстве может быть состояние войны, мира, апатии, дел и умов. Государство угнетает, цивилизует, дает привилегии, подписывает пакты о ненападении. Государство национализирует, сажает в тюрьму, награждает, вооружается до зубов и отмечает годовщины своего рождения. Государство контролирует граждан: государственные экзамены, государственная полиция, государственная безопасность. Государство решает, что — не государство, посмотри хотя бы на себя в своем государстве. Государство — это государственные деятели, государственный бюджет, государственные визиты, государственные перевороты. Государство — это магазины, рестораны, пивные, кафе. Это государственные железные дороги, пионерская железная дорога, электричка, узкоколейка, канатка, Статуя Свободы, Эйфелева Башня, Биг-Бен, Падающая Пизанская Башня. Государство — это Опера, Балет, Стадион, Ипподром, Музей Изящных Искусств, Консерватория, Госпиталь на горе Янош, Мемориальное Кладбище Фаркашрети, Начальная Школа на улице Эрди. Государство — это киношка, казарма, столовка самообслуживания, архив, церковная община, дом культуры, зоопарк, каток, детский дом, дом престарелых, общество слепых. Государство — это универмаг «Домус», универмаг «Центрум», тотализатор, лотерея, хозмаг, магазин «Ткани», комиссионка, библиотека имени Лёринца Сабо. Государство — это городской пляж. Государство — это язык. Государство — c’est moi. Каждый, кто в нем живет. Само государство живет одиноко, живет в вечном страхе, находит друзей, устанавливает отношения, заключает, расторгает и нарушает договоры, объявляет войну, нападает, добивается перемирия и подписывает, подписывает, подписывает, становится членом, вступает. Государство — это закрытый клуб с ограниченным членством, государственная тайна, государственный обвинитель, государственные интересы, государственная религия. Государство — это стипендии, визиты, представления к наградам, почетные похороны. Государство гарантирует, выпускает и собирает. Государство — это финансовое учреждение: государственные облигации, государственная казна, государственные долги, государственное обеспечение, государственные кредиты, дефолт. Государство меняет форму, размеры, язык, религию и друзей. Государство — это граница. Государство в государстве. Иногда государство разваливается на меньшие государства. Когда такое случается, то люди государственные начинают собирать камни.
b
Один ученический на Балканский экспресс. Только туда. Она просит паспорт, я пропихиваю его в маленькое окошко, подставляю к ее очкам. Вы знаете, что вам уже не положена ученическая скидка, говорит она. —
Я — единственный венгр во всем поезде, и проводник советует мне запереться изнутри. Наши люди
