Читаем Какофония No.1 онлайн бесплатно

I

Всего один день – один день в офисе, и снова домой.

Должно быть, то же самое думает эмбрион перед выходом в свет: "всего одна жизнь, и снова в небытие"; а его гонят обратно в бытие отрабатывать какие-то грехи.

Но, кажется, профессиональных грехов у меня нет, во всяком случае память говорит, что их нет; огрехи были, но они давным-давно исправлены, а грехов не было, стало быть, бояться мне нечего – возвращение в офисное бытие мне не грозит.

А один день можно и потерпеть, тем более направлен он целиком и полностью на обустройство рабочего пространства в новом здании.

Главное, чтобы пространство не обустроилось в жизнь; чтобы один день не превратился в один день Ивана Денисовича.

Впрочем, для отвращения сей пагубы приложены все усилия, задействованы все средства.

Во-первых, вчерашний благополучный день со всем своим благополучием переведен в день сегодняшний, по крайней мере в моем сознании, ткань которого осталась целой и невредимой, не подвергнутой кроению ночи, после которой просыпаешься точно после операции, не зная из чего нынче состоишь.

Во-вторых, все мысли загнаны в одно место – совершенно плоское и совершенно замкнутое, где каждая мысль на виду, и совершенно изолированное от материального мира, в который мысли в силу цыганской своей сущности будут норовить пробраться, особенно неблагонадежные мысли, уж больно охочи они до разного рода материй.

В-третьих, тело мое и сознание помещены под купол, призванный отражать всевозможные казусы и случайности.

Никаких казусов! Никаких случайностей! Дом – офис – дом. От точки к точке по прямой.

Главное, не допустить искривления прямой, концы которой будут под действием циклической силы неумолимо друг к другу притягиваться, стремясь образовать круг – основу всего сущего на земле – чему будут рьяно способствовать сей основы рьяные приверженцы, апологеты цикличности, получающие особое, терапевтическое удовольствие от созерцания белок в колесе.

Не допустить колеса! Не допустить беличье существование!

В конце концов, можно и когти выпустить и зубы выставить! В конце концов, профессиональной ценности во мне достаточно, чтобы оказывать сопротивление.

Главное, во время сопротивления не расползтись по швам.

Впрочем, во избежание оного недоразумения самый обтягивающий наряд и выбран, хоть и неудобно в нем до жути.

Зато тело держит великолепно! а вместе с телом и дух.

Полагаю, что держит.

По крайней мере раньше держал.

Хороша, однако, подготовка к ответственному дню!

Подготовка, может, и не безупречна, зато защитные средства подобраны изумительно. Наряд пришелся впору. Чем не действие средств? Самое что ни на есть действие самого что ни на есть средства – купола, безукоризненно отразившего намечавшийся казус. Правда, пришлось заменить носки, но это сущий пустяк в сравнении с тем, что могло бы быть и что благополучно осталось в альтернативной реальности.

Эгида добротная, ничего не скажешь. Под такой эгидой нестрашно и во внешний мир выходить.

Тронулись, господа присяжные заседатели!

Газ, вода перекрыты. Окна заперты и занавешены. Свет погашен.

Тронулись.

Было бы неплохо обесточить все электроприборы до единого, но холодильник сему обесточивающему акту категорически воспрепятствует, хотя сверхчувствительных продуктов в нем нет, а те, что есть, запросто перенесут двенадцать теплых часов, и даже меньше, учитывая, что морозильный отсек потечет не сразу.

Но потечет!

Нет, холодильник обесточивать нельзя.

В конце концов, холодильник не утюг. Утюг же наряду с другими электроприборами лишен питания совершенно. Правда, утюга у меня нет. Но это не имеет ни малейшего значения, ни малейшего значения, когда остальные приборы обезврежены.

Тронулись, господа присяжные заседатели.

Не так резво, господа присяжные заседатели! С чувством, с толком, с расстановкой, отслеживая каждый шаг, каждую мысль, особенно мысль – предтечу всякого шага, по крайней мере должною ею быть – чему я намереваюсь самым неуклонным образом следовать, чтобы, ни дай боже, сойти с рельс, с которых сходить мне нельзя, ни в коем случае нельзя; сойду с рельс – пиши пропало: обратно на рельсы мне не встать, по крайней мере с ходу.

Куда же я, право, не обозрев лестничное пространство!

Кто-то в пространстве копошится…

То соседское дитя пытается совладать с портфелем, много больше и много мудренее его.

Не стоит дитю мешать, не стоит мешать реальности – чем меньше примесей, тем лучше.

… Таки совладало.

Тронулись.

Что это?

Еще один копошащийся?

На сей раз по другую сторону баррикады: он – за дверью, я – в глазке его двери.

Преимущество явно не на моей стороне.

На стороне глазка преимущество!

Куда же я без ключей-то! да еще оставив их в замочной скважине!

Благо, правая рука вовремя ощутила непривычную в себе пустоту.

И теперь ни в какую не хочет класть ключи в карман, полагая, что в ней им будет надежнее, ибо оплошавший однажды мозг, оплошает снова, положив, к примеру, ключи мимо кармана, и не заметив этого, что будет уже не дверной оплошностью, – хотя дверная оплошность тоже не сулит ничего хорошего, но по крайней мере ключи, торчащие из замочной скважины и сливающиеся с дверью во единое колоритное целое, оставляют надежду быть незамеченными, в отличие от ключей, лежащих на полу точно негр на снегу, и обрекающих на гибель весь организм, ибо куда организм без дома, без крова? ясное дело, не в райские кущи – чего правая рука, будучи повязана с организмом мертвой петлей, естественно, допустить не может.

Только не об организме она печется. Она печется исключительно и полностью о себе, думая исключительно и полностью о том, как бы позабавиться ключами, которыми забавляться ей не разрешал мозг, раз и навсегда ограничивший ее право на ключи запиранием-отпиранием двери и помещением ключей в карман. Никакого перебирания, подкидывания, никакого кручения, жонглирования, никакой вольности в выборе места хранения. Гвоздь – замок – карман – карман – замок – гвоздь. Простой замкнутый круг, в котором и слепой не оступится.

А правая рука не слепая. Правая рука существо самое что ни на есть зрячее, узревшее момент, когда мозг, будучи рассеян после бессонной ночи, имел неосторожность забыть ключи в замочной скважине, из-за чего тут же был обвинен правой рукой в недееспособности, разжалован и обобран – самым наглым образом обобран! собственною же десницей! Десница же ничтоже сумняшеся объявила, что отныне и во веки веков, аминь, она ключница, не успели остальные члены и глазом моргнуть.

За исключением левой руки.

Она не только моргнула глазом, она проследила весь путь перехода власти над ключами от мозга к деснице, и даже сделала выпад вперед, чтобы подхватить, как ей показалось, падающую связку.

Но ей показалось.

То правая рука нарочито громко звякнула ключами, обозначив тем самым свою над ними власть, дабы всяк сверчок знал свой шесток, и левой руке ничего не оставалось, как на свой шесток вернуться; в карман вернуться – вот куда! в котором левая рука вынуждена проводить большую часть времени, или висеть по шву точно кухонная утварь на крючке, ожидая, когда кому-нибудь из членов организма сея утварь понадобится.

Доля не из приятных, ничего не скажешь, особенно для честолюбивых; особенно для левой руки.

Извечно униженная и оскорбленная, извечно ущемленная и обделенная – всем, но не завистью и тщеславием – левая рука извечно желала правой контузию, ибо только так мыслила обратить на себя внимание мозга, который просто не мог бы не обратить внимание на левую руку, лишись он правой. Да он бы все силы положил на развитие левой руки, только бы вернуть себе десницу! – пусть и в лице шуйцы – чего левая рука жаждала пуще всего на свете, пуще колец и маникюра; равенства жаждала – вот что!

Когда-то жаждала.

Давно не жаждет.

Неудовлетворенное равенство выродилось в честолюбие.

Поэтому, когда правая рука завладела ключами, и металлический запах власти, дотоле далекий и недостижимый, коснулся и левой руки, она испытала такое вожделение к ключам, какое никогда прежде не испытывала, впала в такое подобострастие перед правой рукой, в какое никогда прежде не впадала, проявив поистине тартюфовскую породу. Она и чесала правую руку, и потирала, и чуть было не обхватила ее кулак, чтобы вместе донести ключи до кармана, но правая рука отпрянула и крепче стиснула пальцы – до судороги стиснула.

Учуяв судорогу, левая рука в один взмах подлетела к правой в надежде, что та не справится с мышечной болью и разожмет пальцы.

Но правая рука справилась. Жажда обладания сильнее боли.

Копошение за дверью стремительно набирает обороты, становясь возмущеннее, требовательнее, неровен час выхлестнет на площадку – на меня выхлестнет!

Уносить ноги, и немедленно!

Что это, право, за деятельность на лифт нашла? Ездит и ездит, никак угомониться не может.

Останавливать лифт на ходу нельзя, ни в коем случае нельзя, слишком велик риск нарваться на пассажиров.

Придется ждать.

Но как неудобно! как туго, тесно ждать под прицелом! кожа так и стягивается, мышцы хрястнут, конечности каменеют.

Окаменела и правая рука, и теперь ключи из нее ни за что не выманить.

И все же лучше в руке, чем в замочной скважине.

Что это? Тишина?

И вправду тишина.

Лифт замер. Копошение прекратилось.

Поразительное совпадение!

Подозрительное совпадение.

Не перед бурей ли затишье?

Однако не стоит давать мыслям шанс пробраться в материальный мир!

Мыслям, может, и не стоит, а вот лифту дорогу в материальный мир проложить не помешало бы, покуда дорогу ему не проложил кто-нибудь другой и в другой мир.

Главное, прокладывать дорогу так, чтобы она нигде не петляла, и лифт по ней следовал беспрерывно – от депо до меня – не делая по пути остановок.

Раньше надо было прокладывать! до вызова лифта.

И нечего елозить ластиком по нарисованной реальности! Реальность состоялась.

И состоялась не в мою пользу – лифт проехал мимо, взяв на два этажа выше, и теперь едет обратно; ко мне едет!

В укрытие! сей же миг в укрытие!

Не вниз! наверх! – в верхний пролет – человеческий глаз в первую очередь обозревает низы, только потом устремляется к горним высям, к моменту же когда глаз, проштудировав низы, двинется наверх, я проштудирую внутренность лифта и в случае ее наполненности шагну в мертвую зону – зону недосягаемости для обозревающего ока; ежели лифт окажется порожним…

Быстрее! покуда не захлопнулись створки лифта.

Мать честная!..

Таки пробрались в реальность! таки реальность покорежили…

И что мне теперь с покореженной реальностью делать? Каким Макаром выправлять?

Макар здесь явно не поможет, здесь нужен лифтер.

Где же взять лифтера? из какой конуры вытравить?

Из лифтовой – из какой же еще!

Где же она, лифтовая конура?

Слишком много вопросов – слишком много вопросов на одну человеческую голову.

А мозг ликует. Мозг трепещет.

Не от обилия вопросов! от разрешившейся мести, пусть и не силами мозга, силами случайности, но разрешившейся – правая рука оплошала, отныне и вовеки веков, аминь, ключи в полном распоряжении его величества головного мозга.

В полном распоряжении шахты лифта они – вот где! и извлечь их оттуда может только лифтер.

Или крысы.

Но я не гамельнский крысолов! крысы под мою дудочку плясать не будут!

Да и дудочки у меня нет.

И свистеть я не умею.

Остается лифтер.

Что это?

Где-то отворяется дверь?

Прямо надо мной отворяется!

Нажимается кнопка лифта.

Раз.

Второй.

Третий.

Лифт безмолвен. Лифт недвижим.

Оно и неудивительно, оно и понятно – ведь лифт оккупирован мной! да с каким выражением оккупирован! – с выражением защитников окружающей среды, распростирающих тела пред танками и минометами, только мое тело распростерлось поперек лифта и без каких-либо убеждений, единственно по зову батюшки-рефлекса, выбросившего левую руку на кнопочную панель, чтобы та зажала кнопку "стоп", застолбив тем самым лифт, чтобы…

А вот и убеждения вырисовываются.

… чтобы, ни дай боже, кто-нибудь лифт у меня увел – увел, спустился в шахту, завладел моими ключами, проник в мой дом; стал мною!

Не отпускать лифт! ни в коем случае не отпускать! несмотря на крайне неудобную позу, которая, кстати говоря, является несколько преувеличенной, и которую не помешало бы несколько преуменьшить, убрав правые конечности с правой створки лифта, которую они с таким усердием держат, особенно правая рука, вцепившаяся в створку до белизны пальцев, – видно, осознала свой грех и решила в срочном порядке его исправить, покуда поверх одного греха не наросли точно полипы другие грехи, непонятно только, зачем правая нога сему исправительному акту содействует, подпирая створку снизу, ведь вины ее в потере ключей нет, – видно, батюшка-рефлекс решил подстраховаться, бросив на удержание лифта правосторонний фланг – на тот случай, если левая рука промахнется.

Но левая рука не промахнулась.

Левую ногу можно оставить там, где она есть – на стыке двух порогов: лифтового и подъездного, в расщелину которого ключи так ровнехонько, так прямехонько влетели, будто долгое время отрабатывали сей маневр.

Нечистый, маневр, ей-богу, нечистый! Кто-то за маневром явно стоит.

Цокот каблуков.

Ближе и ближе.

Кожа на спине натянулась, пытаясь поднять дыбом несуществующую шерсть. Уши подались назад, но не сумев развернуться, навострились. Глаза замерли, высвободив ушам энергию концентрации. Зубы вместо оскала стиснулись. Звериная сущность пронеслась по всему организму, проявляясь как может.

Каблуки бодро отсчитали ступени первой лестничной гармошки.

Бодро процокали пролет.

Бодро ступили на следующую гармошку…

Замерли…

Узрели!

Не оборачиваться! ни в коем случае не оборачиваться! даже на полголовы! и полголовы могут выдать личность с потрохами, затылок же, будучи элементом задворным, незримым – за исключением неординарных черепных данных, коими я, к счастью, не обладаю – вполне может сойти за неопознанный объект.

Чего нельзя сказать о наряде.

Людская память на чужие наряды зла – уж если обозлится на чей-нибудь гардероб, век гардероб помнить будет, человека забудет, а гардероб его помнить будет.

Но мой гардероб ни в чем перед родом человеческим не провинился, стало быть, в анналах людской памяти не значится, и – неопознанный затылок вкупе с неопознанным гардеробом становятся человеком самым что ни на есть неопознанным; мною становятся – вот что! что и требовалось доказать.

… Отмерли и продолжили нисхождение с лестницы – медленно, осторожно.

Всматриваются.

Не оборачиваться! ни в коем случае не оборачиваться!

Лестница кончилась. Цоканье прекратилось.

Обозревают…

Не поддаваться! ни в коем случае не поддаваться инстинкту оправдывания!

… Шаркнули и пострекотали дальше.

Ни словом, ни полусловом.

Не опознали!

Или опознали, но промолчали.