Читаем Маленькая фигурка моего отца онлайн бесплатно

Все, что у меня от него на самом деле осталось, — это голос на десятке магнитофонных кассет и книга, которую я написал по его воспоминаниям еще при его жизни. У нее получился примирительный, довольно оптимистический финал, но покойному от нее пользы не больше, чем от нового черного костюма, который мы принесли ему в морг, или от начищенных до блеска ботинок, которые поставят рядом с ним в гробу, если они, как, по слухам, часто бывает, уже не налезут на ноги. Все полтора года, что я работал над книгой, я отдавал себе отчет в его скорой смерти и даже в какой-то степени ожидал ее. Однако когда он и вправду умер, и югослав, лежавший на соседней койке, встал, медленно подошел к нему и тихо произнес: «КОНЕЦ?», — все внезапно изменилось.

1975

Иногда мне снится, что он все еще жив. Только уезжал ненадолго или где-то скрывался, а теперь вернулся. И я радуюсь, чувствуя, как меня охватывает настоящее ликование, как оно просто переполняет меня. Но одновременно я ощущаю, что к этому ликованию примешивается боязнь, я бросаюсь к нему и застываю на полпути. Я вдруг вспоминаю, что написал эту книгу, а в книге утверждаю, что он умер. Конечно, писать я начал еще при его жизни, но если бы он не умер, кто знает, закончил бы я ее или нет. А теперь, когда отец вернулся, что же мне делать? Напечатать опровержение? Скрыть отца от глаз людских? Или как ни в чем не бывало писать дальше?..

1987

Свои книги я на самом деле никогда не заканчиваю, тем более эту. Сколько раз я зачитывал вслух из нее фрагменты, сколько раз обсуждал ее с друзьями, сколько времени на нее потратил! Вот и сейчас хотел всего-навсего поправить кое-какие мелочи в новом издании. Но стоило мне только за нее засесть, и я ушел в нее с головой.

А тут как назло эти неотвязные картины, живущие пока только в моем сознании. А еще, откуда ни возьмись, фотографии, которые я много лет считал утраченными. Они тоже не могли задним числом не повлиять на текст. А потому «Маленькая фигурка моего отца» выходит теперь в третьей редакции.

2002–2003

Трио — скрипка, флейта и фортепиано — исполняет какую-то классическую пьесу, фотографы и кинорепортеры приникли к камерам, почетные гости аплодируют. Госпожа вицебургомистр объявляет, что особенно рада приветствовать собравшихся в этом зале венской Ратуши, свидетеле множества знаменательных событий. Пользуясь случаем, в этот торжественный час, она хотела бы сделать что-то, о чем мы слишком склонны забывать в суете наших будней, а именно, выразить глубокую благодарность за свершения и доблестный труд нескольким нашим соотечественникам, произносит она, откашливаясь, которыми, — и об этом она не устает напоминать, — мы все по праву должны гордиться.

Итак, госпоже вице-бургомистру выпала честь поприветствовать в этом зале тех, кого Правительство федеральной земли Вена наградило золотым знаком отличия «За заслуги». Вальтер Хениш, произносит она, сдержанным жестом указывая на моего отца, родился двадцать шестого ноября тысяча девятьсот тринадцатого года в Вене. Окончив школу, он какое-то время изучал машиностроение и электротехнику, но вскоре открыл для себя свое истинное призвание — профессию репортера. Прежде всего его увлекало ремесло фотографа, которым он превосходно овладел, работая в одном из венских информагентств.

После Второй мировой войны («Надо же, как она заторопилась», — думаю я) Вальтер Хениш сначала приобрел известность как независимый фотограф, сотрудничающий с несколькими крупными газетами. В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году его пригласил к себе Полак, главный редактор социалистической газеты «Арбайтерпайтунг». Вальтер Хениш особенно прославился своими остросоциальными репортажами и фотосюжетами из городской жизни. Детские фотопортреты Вальтера Хениша без преувеличения позволяют говорить о нем как об истинном друге детей и не знают себе равных по живости и непосредственности исполнения.

Госпожа вице-бургомистр заявляет, что способна отличить снимки моего отца из тысяч других.

Госпожа вице-бургомистр счастлива, что может лично передать моему отцу высокую награду.

Госпожа вице-бургомистр прикалывает почетный знак на грудь моему отцу.

Госпожа вице-бургомистр, очень мило склонившись к моему отцу, целует его в щеку.

Трио — скрипка, флейта и фортепиано — исполняют еще одну классическую пьесу, почетные гости снова аплодируют, фотографы и кинорепортеры убирают камеры. «У меня в шкафу, — шепчет мне на ухо бабушка, — еще шкатулочка припрятана, со старыми наградами твоего отца. Этот крест “За заслуги” уж так подойдет к ЖЕЛЕЗНЫМ крестам…»

Я пожимаю плечами.

Но об этом позже.

В тот же день, когда мне позвонила мать и сказала, что отцу снова придется лечь в больницу, и теперь уже, возможно, он оттуда не выйдет, я навестил его в лаборатории. Увидев меня, он вместо приветствия повернул книзу большой палец.

— Ну, зачем пожаловал? — спросил он.

Живот у него выпирал как у беременной.

— Да вот хочу, — я показал на магнитофон, — чтобы ты поведал мне историю своей жизни.

Он покачал головой и налил себе стаканчик вина из полулитровой бутылки, надежно спрятанной за ванночками для проявителя.

— Мне нельзя ни капли, — сказал он, — но мне плевать. Хочешь стаканчик?

Он поискал второй стакан на полках, где хранились пленки, но не нашел.

— Ничего, если я налью тебе в свой?

— А что ты хочешь знать, — спросил он, — ты ведь стариком-отцом никогда особо не интересовался.

— Все, что вспомнишь, с самого начала, до… (в последний момент я спохватился и проглотил слова «самого конца») …до сих пор. Жаль, если столько впечатлений пропадет без толку (но этого вслух я не произнес). Ты за свои шестьдесят столько всего повидал, сколько мне в тридцать и не приснится.

Теперь, сидя здесь, записывая, пытаясь записывать историю жизни отца, СВОЮ историю жизни отца, я уже два раза подряд сделал одну и ту же опечатку. «Да вот хочу, — написал я, испортив два чистых листа в пишущей машинке, — чтобы ты поведал мне историю МОЕЙ жизни». Мне кажется, в беседе с ним я не оговорился. Но потом признался ему, что хочу знать, кто ОН, чтобы понять, кто Я.

— …Вот, значит, — повествует голос отца на пленке, — сижу это я, укрывшись в зарослях роз за решеткой Народного сада, ну, той самой, с копьями. Ровно в одиннадцать утра на площадь Балльхаусплац выкатывают пять грузовиков с солдатами австрийской армии. Начальник караула распахивает створки больших ворот резиденции федерального канцлера, пропуская НЕОБХОДИМОЕ КАРАУЛУ ПОДКРЕПЛЕНИЕ. И пять грузовиков совершенно беспрепятственно въезжают во двор государственной резиденции.

В мои задачи входит запечатлеть на фотографии грузовики австрийской армии, распахнутые ворота и ЛЮБЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ, БУДЕ ТАКОВЫЕ СЛУЧАТСЯ. В том, что совершается перед объективом моей камеры, я почти не отдавал себе отчета. Внезапно я замечаю, как к зданию приближается непрерывная колонна полиции и армейских частей, я торопливо ЩЕЛКАЮ ЗАТВОРОМ, раз, еще раз, еще, — насколько хватит пленки. А потом, пока не поздно, ныряю в розовые кусты.

Только из газеты я узнал, что караул был разоружен, телефонная станция захвачена, а у кабинета федерального канцлера выставлены часовые. Как мне рассказали позднее, ему надлежало добровольно отречься от власти и сдаться на милость Планетты и его соратников. Однако канцлер Дольфус, видимо, все-таки сумел тайно позвонить из своей резиденции. В неразберихе, вызванной отсутствием у путчистов точного плана действий, Дольфус ПОГИБ…[1] «Нет, мне не это нужно», — соображаю я и беру следующую пленку.

— От Марияхильферштрассе, — произносит голос моего отца, — они проехали до отеля «Империал». Сначала разведывательные бронеавтомобили и мотоциклы, потом эсэсовцы в щегольской униформе, точно на парад собрались. Все как на подбор, высоченные, косая сажень в плечах.

А за ними, тоже в черном, открытом «Мерседесе», — ФЮРЕР, небрежно и вместе с тем щеголевато воздев руку в истинно германском приветствии. Лоб его под козырьком фуражки пересекала строгая вертикальная складка, взор был исполнен решимости и глубокого осознания собственной миссии. А фоном служила начинающаяся на обочине необозримая толпа. Вена распростерлась перед Гитлером.

Но все это, конечно, организовали ФОТОГРАФЫ. Сам ФЮРЕР, в особенности он, играл отведенную ему роль. Когда «мерседес» сворачивал на Ринг, он сделал безукоризненное равнение направо. А ведь справа стояли мы, фотографы…

«Нет, и не эта», — решаю я и вставляю очередную пленку. Надо было их сразу надписывать…

— Фигль пожимает руку Молотову, победоносно демонстрируя «Декларацию о независимости Австрии». А перед дворцом Бельведер пол-Австрии позирует для панорамной фотографии…[2]

…Что за ирония судьбы: об отпрыске еврейского семейства, ученике парикмахера Вальтере ныне внезапно отозвался С ОСОБОЙ ПОХВАЛОЙ ГЛАВА ВОЙСК ПРОПАГАНДЫ. В обзоре пропагандистских материалов от августа сорок третьего года, то есть месяца, когда ты родился, твоего отца без колебаний называют ЛУЧШИМ ВОЕННЫМ ФОТОКОРРЕСПОНДЕНТОМ ГЕРМАНСКОГО вермахта. В Орле и в Золотареве я, несмотря на свои метр пятьдесят два, был величайшим…

Нет. Я нажимаю клавишу «стоп». Нет, это тоже не та.

— Для чего это все, — спрашивает отец, — для книги?

— Да я еще и сам не решил, — говорю я, — пока собираю материал.

— Книга будет обо мне? Неужели это кому-нибудь интересно?

— Любая жизнь по-своему интересна, — отвечаю я.

Отец отпивает глоток.

— Я у тебя прямо как на допросе!

— Жаль, — откликаюсь я. — Жаль, что ты не хочешь.

— А кто тебе сказал, что не хочу? — возражает отец. — Я только должен свыкнуться с этой мыслью.

— История моей жизни, — наконец начал он (я нашел пленку с первой частью его рассказа и пометил ее жирной цифрой один), — история моей жизни такова: сперва представь себе мальчика, который родился перед Первой мировой войной в Вене и воспитывался, а точнее сказать, содержался, в различных детских приютах, учрежденных на шведские и американские пожертвования. Его мать, семья которой происходит из Рыбника, ныне находящегося на территории Польши, издавна несколько преувеличенно гордилась тем, что их папочка-де был старшим лесничим в Пруссии. Еще совсем девочкой она сошлась с парикмахером, чехом по имени то ли Ярослав Хемисш, то ли Ярослав Хеннисш. С этим господином Хемисшем или Хеннисшем она, судя по всему, жила весьма неплохо.

Однако в конце концов ее первый брак распался, якобы по вине супруга, который стал вести ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ. Я так никогда и не узнал, в чем там было дело: принялся ли твой дедушка бегать за юбками или запил, что, по-моему, более вероятно… Только однажды бабушка твоя намекнула, что, мол, брак этот распался из-за ее родни.

Нет, — произносит голос моего отца (запись не совсем чистая, звук заглушается плеском воды: это отец промывает фотографии, и мне приходится перемотать пленку, чтобы вслушаться еще раз), — РОДИТЕЛЯ своего я никогда в жизни не видел. Он исчез в хаосе Первой мировой войны, исчез или скрылся, вряд ли погиб на поле боя, а мне не оставил ничего, кроме фамилии, и эту фамилию я люто ненавидел. «Ну что, молчисшшь, Хемисшш, — шипел на меня, когда вызывал к доске, школьный учитель, тошнотворно склонив голову набок и почти прижав подбородок к шее, — боисшшься осшшибиться?» А другие мальчишки смеялись надо мной и после уроков дразнили, коверкая мою фамилию.

Однако вскоре моя мать, которая во время войны работала сестрой милосердия в военном госпитале, нашла себе там другого муженька. В ту пору, насколько я помню, она была очень маленькой и тоненькой, но хорошенькой, с большими темными глазами и слабым подбородком. Мой отчим, напротив, был неповоротливым, костлявым судетским немцем из Комотау: он начинал как артист оперетты, но его карьере положило конец осколочное ранение. Оно и понятно: с искалеченной правой рукой играть графа Данило в «Веселой вдове» нельзя даже в глубокой провинции.

Так или иначе, маленький, хиленький ребенок от первого брака этому ГОСПОДИНУ АЛЬБЕРТУ ПРИНЦУ как кость в горле. Кроме того, в стране жилищный кризис, и одинокая мать еще до знакомства со вторым супругом помещала мальчика в круглосуточные ясли. Однако господин Альберт Принц ни разу за все эти годы не навестил меня в приюте. Да и мать, с тех пор как снова вышла замуж, стала появляться у меня очень редко.

Жизнь до приютов я почти не помню. Отчетливо вижу только одну сцену: я сижу на коленях у матери, она в платье сестры милосердия, в голубом переднике, в белом чепце, мы играем в «По кочкам, по кочкам, по ровненьким дорожкам…». Я понимаю, что вот сейчас, вот-вот мама скажет: «И в ямку — бух!» Вдруг меня охватывает ужас при мысли, что упаду с маминых колен, и я начинаю реветь.

После того как мы записали первую пленку, отец, которому теперь явно хотелось поговорить по душам, предложил выпить по стаканчику в небольшом ресторане на углу.

— Это мой сын, — представил он меня официантке, в глазах которой, без сомнения, был завсегдатаем, — но, скажите на милость, разве это не моя заслуга?

— Вроде похож, — ответила официантка, — но выше на целую голову.

— Да пустяки, рост — дело десятое! — отмахнулся отец, но в его самоиронии сквозила горечь.

— Глаза у нее вон какие, — сказал он и, едва официантка отвернулась, жестом изобразил пышную грудь. — А бедра-то, бедра весьма недурны. Правда, цвет волос мне совсем не нравится, совершенно. Я люблю рыженьких, мое сердце навсегда отдано рыжим.

Но потом он посерьезнел:

— Что-то мне не по себе. Надо ложиться в больницу. А выйду ли, — Бог весть. Нет, помолчи, послушай. Я и так знаю, что ты скажешь. Но что ж мы будем друг другу очки втирать. Смерти я не боюсь. Во всяком случае, не слишком. Горько только это все так оставлять. Не закончив дела, все запутав, бросив как попало. Ну, неужели тут ляжешь, ручки сложишь и запросто окочуришься? Нет, не выйдет.

Твой брат займет мое место в газете, будет работать в той же лаборатории, что и я, а поскольку нас и зовут одинаково, им даже табличку на двери менять не придется. Но мы же с тобой его знаем как облупленного, если ему взбредет в голову, то он все в один миг бросит, только его и видели. А тогда зачем я все последние годы мучился? С твоей сестрой мама еще натерпится, как же я хотел дочку, но сейчас у нее такой период, вроде не ребенок, но еще и не выросла, все только поперек, никого не слушает, поступает всегда по-своему, из одного упрямства, — я поневоле за нее боюсь. А мама… Ну, ты, наверное, и сам видишь, к чему теперь сводятся наши отношения: она гладит меня по лысине и приговаривает: «Опять наш папочка что-то красивенькое смастерил, ну, и умница».