Читаем o 496d70464d44c373 онлайн бесплатно
Грэм Грин
Когда я снял с глаз повязку, началась моя вторая жизнь.
Конечно, я не думал о втором рождении, сидя на снегу, весь в лохмотьях
и синий, я даже никого не проклинал. Потому что, во-первых, совершенно
не помнил, что со мной произошло и кто именно виновник моего, мягко
говоря, жалкого положения, а, во-вторых, зуб на зуб не попадал – я был
увлечен совершенно иными вопросами. Где я? Что за черт?! Я еще жив??!
Я не подумал о втором рождении, с облегчением я констатировал, что
вообще жив, что в кромешной заднице, но все ж таки скриплю. Сделалось
нестерпимо холодно. Когда я был еще в повязке, я просто чувствовал, что
моему телу неуютно, что, прозрев, вряд ли обнаружу себя в
предпочтительном месте и виде, но когда я ее наконец содрал и,
привыкнув к темноте, различил заскорузлость снега и непроходимость
дремучего леса – мне стало нестерпимо холодно.
Мою одежду рвали прямо на мне, ноги не связали, но на руках, которые
почему-то не заломили за спину, красовался внушительный морской узел
из бечевки. Чтобы хоть как-то согреться, я стал анализировать в данный
момент бессмысленное: надо мной измывались непрофессионалы,
специалисты бы все-таки связали руки за спиной, и о ногах бы не забыли,
и кляп бы в рот заткнули, как в фильмах бывает. Хотя кричи, не кричи в
таком лесу – все равно никто не услышит. Вот я и не стал кричать.
Профессионалы это были или нет, одно из двух: или они просто
сплоховали, или хотели, чтобы я выжил. Я как-то не решился
противоречить второму варианту, поэтому встал и, на каждом шагу
запинаясь о кочки и уродуя босы стопы стекловатыми ветками, потащился
к блеклому просвету в деревьях.
1
*
Моим спасителем оказался лось. Его я первым встретил, когда кое-как
выбрался на опушку леса.
Лось мирно жрал какие-то ошметки из выдолбленной в поваленном
дереве миски. Добрые люди постарались. А, может быть, просто не хотели,
чтобы животные в поисках пищи приходили в деревню. Хитрые.
Лось коротко глянул на меня и продолжил трапезу. Мне было холодно, но
не страшно. Лось не почувствовал вибраций страха и посему не
обнаружил во мне врага. Очень трогательно с его стороны. А я вспомнил.
Я вспомнил, что уже видел такую миску на опушке леса, и вспомнил, как
отец объяснил мне ее предназначение. Я уже был в этом лесу. Конечно же,
я был в лесу около собственной дачи.
Естественно, это открытие не сулило мне спасения. На мне окаменели
кусочки одежды, но в карманах ключи от дачного дома почему-то не
завалялись. Однако я знал, где именно нахожусь, без особых потерь
добрался до цивилизации и завладел увесистым шансом выжить.
Ноги уже отказывались передвигаться. Я отморозил себе абсолютно все,
кроме сердца. Оно бешено билось. Видимо, из последних сил. Откуда я
знал, в какой дом стучаться? Зимой никто из наших соседей не жил здесь.
Надо идти на станцию, а это еще несколько километров пешего хода,
чересчур ироничного в моем случае. До сторожа тоже далеко.
В доме приятеля моего детства горел свет.
Стучался я недолго. Из окна с ружьем наперевес на меня смотрел сам
Коля. Изо всех оставшихся сил я понес полную околесицу:
– Коля! Это я. Ты меня не помнишь, мы не виделись десять лет. Но в
детстве ведь дружили! Не самой настоящей дружбой, но лягушек вместе
мучили. Помнишь, ты вставил одной соломинку в жопу и надул ее?
На этих словах я бухнулся в сугроб, потеряв сознание.
Человеческий организм потрясающ в своем нежелании погибнуть.
Правда, этот талант проявляется только в критических ситуациях.
2
Наверное, так устроено наше сознание, мы способны умирать только
медленно, а если она, старая и с косой, вот прямо здесь и без всяких
предупреждений – будем сопротивляться изо всех сил. Что мне помешало
умереть в лесу, под деревом, с веревкой на руках, и послужить десертом
лосям? Я скорее согласился бы курить всю жизнь и умереть в девяносто
шесть лет от рака легких, чем погибнуть со скрюченными от холода
пальцами, заметно погрызенными милым лосенком. Он так забавно
хлопал глазами и дергал маленькими, но слишком тяжелыми для него
рогами. Ах, совсем забыл, драматизируя, – он же травоядный… Или мы
воспитаны так? С твердой уверенностью, что умрем без особых мучений в
собственной постели. Но никак не в зимнем лесу, оказавшись там черт
знает как!
Коля сразу вспомнил, кто я, стоило лишь упомянуть замученную до
смерти лягушку. Такое, действительно, не забывается. И соучастников
убийства не запамятуешь. Никогда не думал, что придется на это
положиться. Он выходил меня, сказал, что страшно переживал, очень
боялся, что я издохну прямо у него на руках. А я все думал, тебе-то какая
выгода?
Такое облегчение для совести могло случиться. Умри я, не осталось бы
свидетелей того, как сладострастно ты дул в ту соломинку, как закусил
язык, опустив лягушку в воду, чтобы она засвиристела пузырьками. Тебе
ведь это выгодно было, моя смерть. Или не захотел подвешивать к совести
новый брюлик? Умер у меня на руках – моя в том вина, какой же я
несчастный! Да чего там, Коля? Стащил бы меня поглубже в лес, бросил
бы под дерево. Снег сойдет, и никаких следов не останется, а мой труп к
тому времени раз уж не лось, то кто-нибудь другой запросто обсосет до
неузнаваемости.
Эти мысли шли фоном. Ведь я как-никак был благодарен за спасение.
Коля вернул меня на грешную землю.
– Что с тобой произошло? Ты помнишь? – спросил не без любопытства.
– Не помню. Я уже пытался.
– Тебя били?
Я вспомнил, как отец отхлестал меня ремнем за то, что я перебежал
улицу в неположенном месте. Хороший урок. Правда, он потом
сфотографировал мою раскрасневшуюся задницу на память. Себе на
3
память – это уже совершенно другая история.
Я осмотрел свое тело, но никаких повреждений не обнаружил, кроме
истерзанных в кровь стоп.
– Вроде не били.
– Изнасиловали?
– И как я, по-твоему, это теперь узнаю?
– Должно быть больно.
– Вроде не больно.
– Тогда я ничего не понимаю.
– Я – не больше.
– Хочешь, схожу к тебе домой, посмотрю, что там творится?
– Коль, забыл сказать. Это чистая случайность, что я сейчас на даче. Со
мной это не на даче произошло, понимаешь, я очнулся в лесу, со
связанными руками. Это все. То, что в нашем лесу – чистая случайность.
– Но если ты ничего не помнишь до потери сознания, почему ты решил,
что это произошло не на даче? Ведь все сходится.
Я согласился. Коля сходил на мой участок, но, вернувшись, признал, что
там никого нет. Что там давно никого не было – никаких следов на снегу, а
они должны были остаться.
Я почему-то уже знал это. Меня привезли из Москвы. Со мной что-то в
Москве приключилось.
Еще забавная деталь. Я четко вспомнил, что в лесу вокруг меня тоже не
оказалось следов. И новый снег давно не выпадал. Но не мог же я там
несколько дней пролежать. И не могли же меня туда зашвырнуть.
Своей предупредительностью Коля вызвал у меня только подозрение.
Что нужно такому крепкому, грубому парню от мальчика слабого и
женоподобного? Почему-то ответ на этот вопрос до сих пор не перестает
меня удивлять.
Коля растопил баню, объяснив это тем, что мне обязательно нужно
согреться. Все мои попытки отказаться привели к неудаче. Даже апелляция
к буржуазности, мол, баня – это для крестьян, а я предпочитаю ванну с
пеной и ароматическими добавками. По-моему, этим я его только
раззадорил.
4
Я не люблю быть обнаженным в присутствии недорогих мне людей. Коля
относился именно к ним. Я не люблю пот как таковой. Ему все это чуждо. Я
предполагаю, ему доставило удовольствие в очередной раз покрасоваться
своими мускулами и красивой фигурой. А мне было не до красоты после
пережитого. И уж тем более не до секса.
Коля попросил отлупить его березовым веником. Сначала лежал на
животе, видимо очень гордясь еще и своим волосатым задом, а когда
перевернулся на спину, член у него уже вовсю стоял.
– Либидо свое прикрой, - сказал я. – Ведь веником задену.
– Веришь ли, – ответил он с бесстыдством достойным портовой шлюхи, –
я не хочу его трогать, я хочу, чтобы кто-то другой им занялся.
«Кто бы это?» – подумалось мне. И это дурацкое чувство благодарности.
Ведь я понимал, что иным образом не смогу отблагодарить его за
спасение. А быть обязанным Коле не хотелось, и надежды на
бескорыстный поступок тоже не было. Мое воспитание повернулось ко мне
целлюлитным боком.
Вновь почувствовав член во рту, я тут же завелся. А когда на язык попала
капля смазки, меня уже нельзя было остановить. Уверен, что Коля не
пожалел.
Что мы имеем? Десять лет минетов. У меня неудобная система
ценностей, которую я, однако, не хочу совершенствовать. Вернее не хочу
продешевиться. Чтобы меня кто-то трахал, я могу позволить только
действительно любимому мужчине. Это и больно (принимать боль легче от
любимых), и слишком интимно. А минет – совершенно другое дело. Я уже
давно отдаю себе отчет в том, что во время минета убиваю двух зайцев
разом: получаю удовольствие и выражаю свое бескрайнее презрение. Ты
вот стонешь себе, закрыл глаза, весь мой и даже не подозреваешь, что
такого грандиозного отсоса у тебя больше в жизни не будет. Мужчины
думают, что я у них сосу, потому что не могу пропустить такой
необыкновенный член, а я тем временем только пытаюсь совладать с
собственной похотью.
Десять лет минетов – всего лишь следствие того, что у меня нет и
никогда не было любимого человека.
Коля обильно кончил мне в рот, а я почему-то представил, как он сидит в
одиночестве на даче, дрочит и смотрит по видаку порнушку. Рядом его
5
верное ружье от зимних грабителей.
– Почему ты на даче? Почему не в Москве? – спросил я, и это было не
романтично, чего, скорее всего, ожидал Коля после сближения.
– С родителями поссорился. Они выгнали меня из дома, сказали, что
пока я не найду себе отдельного жилья, буду ночевать на даче.
– Как строго. Но ты ведь уже взрослый мальчик, пора бы и остепениться.
Жить отдельно от родителей всегда приятно.
– Давай не будем, о’кей? Ты первый парень, с которым у меня это
случилось.
– Что «это»?
– Ну, я имею в виду, что раньше трахался только с девчонками.
«Есть в этом что-то от пионерских лагерей», – решил я про себя.
– Мы с тобой не трахались, Коля.
– Ну, ты понял, о чем я.
– Понял. Не волнуйся, мужчины часто на меня ведутся, наверно, потому
что я очень похож на девочку. А всем хочется новых, неизведанных
ощущений. С тобой все в порядке.
– А я и не волнуюсь, наоборот, было очень приятно.
Еще бы тебе не было приятно.
* * *
Дневник Нелли.
Вырванные страницы:
26 июля.
Это моя первая запись и первый опыт в ведении дневника. Я решила
вести дневник, потому что ни с кем не обсуждаю свою личную жизнь. Меня
так воспитали. Наверное, я и буду писать только о своем воспитании. Это
единственная тема, которая меня, действительно, раздражает, которая
является причиной всех моих бед и постоянно притягивает мое внимание.
Меня зовут Нелли. Сегодня день рождения моего отца – ему
исполнилось 47 лет. Сегодня я не поступила в институт, и на получении
высшего образования можно ставить жирный крест. Мне не хватит
терпения и усидчивости, чтобы поступать в следующем году. Я живу в
6
квартире, которую снимаю вместе со своими приятелями по поступлению
(они все прошли), вернее, снимаю только одну комнату, потому что это
коммуналка. Меня здесь никто не любит, но мне плевать. Я больше
никогда не вернусь к своему отцу.
Вся моя жизнь – это борьба с отцом. Я с ним борюсь – он этого не
замечает. Я его люблю – он об этом просто не думает. Я пытаюсь
заслужить его внимание – он и в этом меня игнорирует. Последней каплей
стал наш разговор после того, как я сообщила о своем желании поступать
в МАРХИ. Он откровенно признался, что не верит в мои силы. Сказал, что
наперед уверен в неудаче. Он несколько раз повторил, что я неудачница,
что я – отброс общества, что если бы я была смелой – мне стоило еще в
десять лет покончить жизнь самоубийством.
Я часто думаю, какого это услышать подобное от единственного
человека, которого ты любишь. И вдобавок понимать, что он не желает
тебе зла. Что он вообще тебе ничего не желает. Отец говорил мне те
гадости совершенно спокойно, потому что он был честен. Он такой. Он
верит во что-то свое. Он не верит в человеческие отношения, вся «поэзия»
для него пустой звук. Мои попытки заслужить его любовь для него
странны. Он не знает, что такое любовь. Для отца существует только его
дело, о котором я совершенно ничего не знаю, кроме того, что оно как-то
связано с наукой и психологией. Это что-то вроде религии для отца.
Я слушала его тогда и даже не могла заплакать. Он как-то определил,
что я – ничтожество, что я не оставлю никакого заметного следа в истории
и в жизни вообще. И он мне в этом честно признался, как будто я была в
силах разделить удивительную простоту и очарование этого открытия.
Папа признался дочке в том, что она «пустое место». Славно.
И то ли это теперь довлеет надо мной, то ли это сила самовнушения, то
ли святая истина, но я и впрямь стала вести себя как неудачница.
Поступая в МАРХИ, я хотела доказать отцу, что смогу. Но провалилась. И
вдруг поняла, что моя злоба, мое страстное желание доказать ему свою
важность прекрасно ему известно. Он видит мою жизнь наперед. Он знает,
что я чувствую и думаю, потому что настолько проницателен. А с такой
проницательностью трудно сладить, если ты обыкновенный человек. Если
твои поступки, мысли и чувства обыкновенны. Еще одно открытие: мой
отец – гений. И что теперь? В очередной раз я им восхищаюсь и в
7
очередной раз понимаю, что это бессмысленно. У меня не будет шанса
выразить ему свое восхищение. Он меня не услышит, как предпочитает не
отвлекаться на жужжание мухи. У него нет дочери, у него есть пометка об
отцовстве в паспорте, но не в сердце, не в системе ценностей.
Мои родители поженились, когда им было по двадцать лет. Милые
романтичные… дети. Отец тогда знал о существовании чувств, и он любил
маму – свою законную жену. И он любил меня несколько лет после моего
рождения. К сожалению, я ничего не помню из той магической, как мне
теперь кажется, поры. А когда мне исполнилось шесть лет, отец с головой
ушел в какие-то научные исследования. И полностью переродился. Ему
хватило два года, чтобы из романтичного юноши превратиться в
бесчувственного исследователя. А с этими изменениями рухнул и весь его
