Читаем Девятнадцать секунд (ЛП) онлайн бесплатно

Посвящается им обеим

Гораздо позже боль в груди почувствуешь ты слева.

Луи Арагон, «Неоконченный роман»[1]

I

ЗЕВС

Последний раз, когда я видел Сандрин, я ее в общем-то и не видел. Лишь смутное ощущение, что я разглядел ее лицо. Оно промелькнуло за стеклом вагона, и сразу же какой-то пассажир в желтой куртке заслонил его своим плечом. И все исчезло. Как наваждение.

Это было свидание не-влюбленных. Вспышка страсти наоборот. Возможно, прощание.

Но мы хотели сохранить легкость и избежать драм. И вот мы придумали эту игру. Быть может, в глубине души мы считали, что если будем вести себя как дети, то не получим более серьезных травм, чем разбитые коленки и шишки на лбу. И, кроме того, мы еще любили друг друга, я в этом уверен, и это нас обнадеживало. Мы не обманывали себя: взаимное раздражение, разочарование, охлаждение – все это тоже было. Впрочем, в спешке не было нужды; то, что происходило с нами, не являлось угрожающим катаклизмом, это была даже не гроза, а скорее туман, моросящий дождь. Мы словно блуждали в сумерках, и это могло продолжаться вечно. По правде говоря, мы еще не приняли твердого решения расстаться. Только от Сандрин зависело, закрыть или нет дверь, открытую между нами двадцать пять лет назад. Она одна решала, уйти или остаться. Я принял бы любое ее решение. Я всецело полагался на ее волю – из любви и из деликатности. И из уважения, конечно. А может быть, просто от малодушия, кто знает.

Мы были готовы ко всему, включая самое худшее. Мы оба знали и другие истории, другие финалы; мы явственно ощущали, как во тьме к нам подкрадываются голодные хищники, готовые сожрать нас живьем. Мы не желали испытывать эту агонию. Мы решили сами затопить свои корабли, прибегнуть к эвтаназии. Так приговоренный к смерти совершает самоубийство, чтобы избежать страданий.

Мне понадобилась одна бессонная ночь, чтобы в деталях разработать план действий. Мы оба лежали на спине, в темноте комнаты, положив руки поверх одеяла. Я – с открытыми глазами, вглядываясь в кружевные тени на потолке, образованные светом уличных фонарей; она спала, плотно сомкнув веки, приоткрыв губы и глубоко дыша.

– Вот что нам следует сделать, – сказал я на следующее утро, когда мы завтракали на кухне.

Было в этом что-то странное. Все еще находиться здесь, вместе, и оставаться такими спокойными. Я посмотрел на нее, прежде чем продолжить. Не следовало этого делать. Сандрин была очень привлекательной, даже утро ей шло. Впрочем, как и вечер. Мне захотелось подойти к ней, обнять и предложить начать все с начала. Я всегда был склонен к такого рода приступам трусости. Я чувствовал, что готов сейчас на любую ложь, лишь бы не продолжать. Но это быстро прошло. Я нашел в себе силы отвернуться. Мой взгляд остановился на разноцветных магнитах, прикрепленных к холодильнику. Они были похожи на боевые медали. Я подумал о баталиях, сражениях, об убитых, в чьих глазах застыло удивление.

Я изложил сценарий. Я хотел, чтобы мы почувствовали себя актерами. Наверное, чтобы сохранить иллюзию, что предстоящее – не более чем игра. Мы назначим друг другу свидание. Я приду, а что касается Сандрин, то ей предоставлена полная свобода – прийти или нет. Это было проявлением такта с моей стороны, но в то же время это был единственный способ понять, что с нами происходит. Потому что я – я всегда прихожу на свидания. Мне нравится наблюдать за человеком, который меня ждет или которого жду я. Видеть на его лице легкое волнение, исчезающее, как только я появляюсь. Ни за что на свете я не пропущу этот миг освобождения от тревоги.

Выбор места тоже был важным. Кафе? Слишком банально. Вокзал? Какой-то бульварный роман. Я подумывал о метро, но в конце концов остановил свой выбор на RER[2]. Я сказал себе, что если Сандрин не придет – а она, конечно, не придет – то в RER, где перроны не такие тесные, а своды не столь низкие, катастрофа не будет так очевидна. В этом испытании я нуждался в союзниках, и я рассчитывал на толпу, на светящиеся панно, на то, что вокруг меня будет достаточно воздуха, чтобы перевести дух, когда захлопнутся двери вагона, отсекая значительную часть моего прошлого, обрывая путь, по которому мы так долго шли вдвоем, плечом к плечу, и по которому мне отныне придется плестись одному. А возможно, я выбрал RER еще и потому, что здесь прибытие состава всегда заставало меня врасплох, поскольку он появлялся справа от платформы, как поезд, тогда как я ждал его слева, как в метро. Да, теперь я понимаю, я предпочел RER, чтобы не видеть, как приближается мое несчастье. Чтобы оно поразило меня неожиданно, как судьба, как тяжелая болезнь, как карманный вор.

А еще мне чрезвычайно нравилось, что на этих линиях составы имеют собственные имена – четырехбуквенные коды, чаще всего бессмысленные, но иногда почти человеческие. Они прибывают на станцию, принося с собой дух Сопротивления, атмосферу холодной войны. Сначала я склонялся в пользу ЗАРЫ или НЕЛИ, рассчитывая вызвать ревность Сандрин, или, наоборот, подумывал о БИЛЛе или ТЕДИ, чтобы показать ей, каким толерантным я могу быть, но в конце концов выбрал компромиссное и одновременно более надежное решение – прибегнуть к защите ЗЕВСа. Я буду ждать на станции Насьон этот поезд судьбы, следующий из Венсена, который в 1743 остановится на пару секунд передо мной, прежде чем продолжить свой путь на Лионский вокзал.

Гораздо меньше я колебался при выборе номера вагона. Это была старая привычка, оставшаяся от тех времен, когда метро разделялось на два класса. Вагоны первого класса, выкрашенные в красный, а позднее – в желтый цвет, обычно шли третьими по счету, и я всегда садился в первый класс, по причинам, которые я и не пытался анализировать, но которые, скорее всего, были абсолютно вздорными (впрочем, как и многие другие стороны моей жизни). Словом, на сегодняшний день я уже имел достаточно «заплаток», но я никогда не променял бы свои отрепья на новый наряд, удобный, но лишенный индивидуальности. Эти предрассудки мне и самому казались нелепыми, но я предпочитал не смеяться над ними – ведь это тоже часть моей натуры. Человек не может быть глупым временно. Глупость не исчезает с годами, она лишь меняет форму.

Было решено, что я прибуду на место заранее – не меньше чем за час до назначенного времени, предыдущим поездом, и буду ждать напротив задней двери третьего вагона. Сандрин стоит только выйти, чтобы оказаться прямо передо мной. Хотя, скорее, она выберет другое решение – она не приедет, и это будет означать, что между нами все кончено. Имя моего поезда-ориентира словно определяло то состояние духа, в котором я, вероятно, буду находиться в решающую минуту – он назывался КРАХ.

Мы также продумали наши действия после конца света. Как только ЗЕВС исчезнет в туннеле, не оставив мне Сандрин и лишив меня надежды на еще 20 или 30 лет совместного будущего, я должен буду пойти в кино, или в кафе – куда угодно, но в любом случае вернуться домой не раньше, чем на следующий день, чтобы дать ей время упаковать вещи, забрать свои книги из домашней библиотеки, взять кое-какие безделушки, которые своим присутствием помогут ей поставить новый спектакль в уже несколько обветшалом театре ее жизни. Наверное, именно перспектива этих потерь пугала меня больше всего. Вдруг осознать, что в картине моего мира, которую я считал незыблемой, есть пробелы и бреши. Вернуться домой к нами оказаться у себя.

Между тем, все шло к расставанию уже давно. По правде говоря, мы хоть и жили вместе, но друг без друга. Когда это началось? Два года? Три? Сейчас этот нарыв прорвался, но сколько времени инфекция тлела в нас? Сначала она поразила наши тела. После любовного соития мы чувствовали себя совершенно разбитыми. Да и удовольствие теперь ускользало от нас, об этом оставалось только мечтать. Порой, так и не дождавшись желанного мига, мы переносили в сон свою неудовлетворенность. Все чаще, по вечерам, завершив свои дела, дочитав последнюю главу в книге и последнюю статью в журнале, погасив свет, мы в который раз с облегчением, замаскированным под сожаление, соглашались, что уже слишком поздно, чтобы заниматься любовью. Да, вот так, незаметно, мы перешли от чувств к благоразумию.

И сегодня именно оно диктовало нам свои условия. Оно предписывало нам назначить фальшивое свидание, свидание, в которое ни она, ни я не верили. Свидание-мираж. Ложь. Чтобы разом покончить со всем.

И это происходит прямо сейчас.

КРАХ скрылся в туннеле, и ничего больше не защищало меня от ЗЕВСа, который менее чем через десять минут даст мне ответ на мой вопрос, незаданный, и, в сущности, уже ненужный.

Над моей головой погасли светящиеся таблички с названиями станций, и ночь завладела мной, как будто огромный зев поглотил не только поезд, но и луну со звездами. И солнце. И надежду. Теперь уже ничего не исправить. Мое сердце с трудом толкало по венам вялую кровь. Будет чудом, если я это переживу. Но вот насчет того, чтобы начать с начала… Даже если ЗЕВС вдруг протянет мне на своей ладони Сандрин, я не буду знать, что ей сказать, чем ответить на ее доверие. Одно я знаю точно: слова, которые обычно говорят в таких случаях, для меня запрещены. Разочарование в глазах Сандрин причинит мне худшую боль, чем все переживания последнего времени. Пожалуй, будет лучше, если она не приедет. Вместо того чтобы спасти нас, это свидание нас окончательно погубит. Мне следовало бы уйти. Уехать. Она выйдет на перрон и не обнаружит там никого. Она вернется домой, и я открою ей дверь. Так, у меня будет время, чтобы собраться с мыслями. Это именно то, что мне нужно больше всего: время.

Но я не двинулся с места. Я был скован пространством станции, был заложником кадра. Как актер в свободный день за сценой пустого театра. Сытый по горло запахом пыли, пота, клея для декораций, утомленный пылающими разноцветными софитами, он уже решает уйти, как вдруг занавес поднимется. Публика аплодирует. Надо играть. Но что? Какую пьесу? И какова его роль, его текст?

Я огляделся в поисках суфлера, но увидел только терпеливые силуэты ожидающих, пластиковые сиденья, разделенные перегородками, автомат по продаже напитков, фотосалон с опущенными ставнями, несколько рекламных вывесок, эстетика которых незаметно проникает в нашу жизнь, подавляя чувство прекрасного.

Под потолком загорелись новые таблички-указатели, но я по-прежнему пребывал в своих сумерках. Я не спал и не лишился чувств. Не похоже было, чтобы я умер. Но я вдруг перестал ждать. Или, вернее, я ждал, но уже без волнения, спокойно. Как в трансе. Состояние быка на арене, когда он, перед тем, как упасть, с предельной ясностью понимает, что человек в красном сильнее его. Теперь все на самом деле кончено. Моя просьба о помиловании отклонена. Сейчас ЗЕВС пройдет по моей шее, как лезвие гильотины. При всеобщем безразличии. Грязное дело, подлое и постыдное.

Но ведь есть способ избежать этой казни. Для этого мне достаточно встать, дойти до края платформы, и когда ЗЕВС, вестник несчастья, появится, медленно качнуться вперед, преграждая ему путь. Снова это желание умирающего приблизить свою смерть. Теперь это был бы факт из рубрики «Происшествия». Ничего особенного, но все же… Несколько строчек в газетах. Упоминание по радио и на местном телеканале. Объявление по системе оповещения: «По причине несчастного случая с пассажиром… » На какое-то время это станет поводом для разговоров – от скуки, или от усталости. «Дорогая, я только что видел, как какой-то несчастный на Насьон бросился под поезд!», «Жуткая сцена, прямо у меня на глазах!», «Нет, я не пересказываю тебе фильм ужасов!». В общем, бесполезно об этом говорить – я этого не сделаю. Я остался сидеть на своей исповедальной скамье, без движения, на исходе этого пустого дня.

Вдруг в моей голове возник вопрос, который постепенно занял все мои мысли: обменялись ли мы с Сандрин поцелуем этим утром, перед тем как разъехаться по своим делам, каждый на собственной машине?

И второй вопрос, связанный с предыдущим: как давно у нас отдельные машины? Что смогло нас разделить, оторвать друг от друга? Наверное, однажды мы решили, что это слишком неудобно: я теряю время, отвозя Сандрин на ее работу, прежде чем отправиться на свою. «Неудобно» – вот та формулировка, к которой мы пришли и которой легкомысленно поверили. А ведь когда-то даже мысль о подобном удобстве показалась бы нам смешной. В те годы я не считал потерянным время, в течение которого отвозил Сандрин в ее бюро. Наоборот, это были счастливые минуты для нас обоих.

Внезапно из туннеля показался ЗЕВС, и окружавшая меня стена ожидания обрушилась, уступив место паническому страху перед этим немыслимым зрелищем. Грохот обвала оглушил меня, перекрывая шум поезда. А ведь я почти убедил себя, что это мгновение никогда не настанет. Все происходило чересчур быстро. Поезд замедлял ход, и я не мог удержаться, чтобы не всматриваться в окна вагонов этого красно-синего состава, хотя прекрасно знал, что там я никого не увижу: Сандрин может выйти только из третьего вагона. Из последней двери третьего вагона, который как раз остановился передо мной. Мимо меня проплывали хмурые лица пассажиров, и каждое было для меня как пощечина.

И тут произошло невероятное. Невозможное. Немыслимое. В начале второго вагона, наполовину скрытая высоким типом в желтой куртке, была Сандрин. Я ее видел. Она была там. Конечно, это ошибка: она могла находиться только в конце третьего вагона, но никак не во втором. И то, при условии, что она пришла бы на свидание. Но она и не собиралась приходить. Ни секунды я не сомневался, что она не придет. И все же, у меня было ощущение, что я ее видел. Мне даже показалось, что наши взгляды встретились. А может, столкнулись. Или нежно соприкоснулись, кто знает. Да, я уверен, что и она меня видела. Но в то же время это не могло быть правдой. Очевидно, у меня галлюцинация. Я мог бы даже поверить в чудо, если бы моя мать не унесла все чудеса с собой, во влажную землю кладбища Солей.

Мама – вот она верила в чудеса. Долго верила. Даже в последние месяцы, страдая от болей, помню, она продолжала верить. Она давала все новые обещания Богу, в надежде, что он снизойдет и исцелит ее. Но по отношению к неизлечимо больным Господь обычно непреклонен. В данном случае со стороны Бога это было не совсем честно, если не сказать больше, потому что моя мать до сих пор всегда выполняла свои обещания. И все члены семьи должны были выполнять их вместе с ней, даже если они ничего не обещали.