Читаем За пределами желания. Мендельсон онлайн бесплатно

Из Энциклопедического словаря

Изд. Брокгауза и Ефрона,

1890 г., т. 37

МЕНДЕЛЬСОН-БАРТОЛЬДИ ФЕЛИКС (3.02.1809, Гамбург — 4.11.1847, Лейпциг) — выдающийся немецкий композитор, пианист, дирижёр, органист и музыкальный деятель.

Пятнадцатилетним юношей Мендельсон закончил университет, а знаменитую увертюру «Сон в летнюю ночь» написал, когда ему было восемнадцать (остальная музыка к комедии Шекспира написана позднее). Кроме того, Мендельсон-Бартольди занимался литературой и живописью. Занятия у Бергера по фортепьяно и у Цельтера по теории так продвинули Мендельсона, что восьми лет он мог свободно читать с листа самую сложную музыку и совершенно правильно приписывать к данному басу гармонию. В 1827 г. в Берлине была поставлена опера Мендельсона «Die Hochzeit des Gamacho», не оправдавшая возлагавшихся на неё надежд. Впоследствии Мендельсон очень мало писал для сцены: в 1829 г. им написана небольшая опера, предназначавшаяся для исполнения в семье Мендельсона, а не для публики; другая опера, «Лорелея», осталась неоконченной. Увертюра «Hebriden» (1832) и Итальянская симфония (1833) представляют отголоски путевых впечатлений Мендельсона: первая навеяна Фингаловой пещерой на Гебридских островах, вторая — Неаполем.

Как композитор Мендельсон имел наибольший успех, кроме Германии, в Англии, чем и объясняются частые посещения им этой страны. С 1833 г. начинается деятельность Мендельсона как дирижёра, сначала в Дюссельдорфе и прирейнских городах, потом в Лейпциге, где он дирижировал концертами Gewandhaus'a и основал консерваторию. С 1843 по 1845 г. Мендельсон жил в Берлине, где занимал место главного директора церковной музыки. Главная заслуга Мендельсона как капельмейстера заключается в пропаганде лучших произведений величайших композиторов: он впервые познакомил немецкую публику с симфонией Франца Шуберта, исполнял Генделя, Баха. Наиболее выдающиеся сочинения Мендельсона — оратории «Павел» (1836) и «Илья» (1840), баллада «Вальпургиева ночь», увертюра «Ruy Blas» (1839), симфонии A-dur (1833) и A-moll (1842), скрипичный концерт (1845), фортепьянный концерт G-moll (1832), песни без слов для фортепьяно, по своей выразительности стоящие выше вокальных песен Мендельсона. Всех симфоний Мендельсон написал пять, семь концертных увертюр, два фортепьянных концерта, один скрипичный, два струнных квинтета, семь струнных квартетов, один струнный октет, один секстет для фортепьяно со струнными, три квартета с фортепьяно, два струнных трио с фортепьяно, сонату для фортепьяно и скрипки, две сонаты с фортепьяно и виолончелью, три оратории, кантату «Lobgesang», музыку к «Антигоне», к «Аталии», к «Эдипу в Колоне», три мотета для хора, восемь псалмов, много вокальных песен, хоров, фортепьянных, органных пьес (три прелюдии и фуги, шесть сонат). Мендельсон воспитывался на классических образцах, их влияние видно, как в форме, тематической разработке, так и в оркестровке. В свои сочинения он внёс, однако, и новые веяния, и хотя не может стать в уровень с первоклассными великими композиторами, но занимает весьма достойное место в мировой музыкальной культуре. Живя в эпоху романтизма, охваченный её атмосферой, Мендельсон написал музыку к «Sommernachtstraum», в которой все характерные черты его таланта выступили наиболее рельефно. Невыгодная сторона его творчества — тяготение к минору. Музыка Мендельсона вызвала целый ряд подражателей, как в Германии, так и вне её пределов.

Вот он стоит, приземистый старик в застёгнутых на пряжку бриджах, в своём большом седом парике, который она подарила ему как-то на Рождество, и улыбается ей счастливой беззаботной улыбкой слепца. И она сказала, стараясь скрыть дрожание губ:

   — Да, мой Иоганн[1], хорошо.

Обычно она называла его полностью — Иоганн Себастьян, но думала о нём как о «моем Иоганне», и иногда это прорывалось.

   — Хорошо, — повторила она, печально наклонив голову в чепце. — Иди, поиграй на органе — это тебе поможет.

Она знала, что безумие — позволить ему играть на органе в столь поздний час: он перебудит всю школу. Сюда спустится надзиратель герр Вейнлик, который непременно пошлёт жалобу в городской совет, и мужи города скажут, что её Иоганн не только ослеп, но и сошёл с ума и что они не могут держать в городской школе такого хормейстера, и уволят его. А куда им идти теперь, когда на врача ушли все их сбережения? Господи Иисусе, что с ними станет? Ведь он слепой, а она слишком стара, чтобы найти работу, а Готфрид[2] слаб умом, и зима ещё не кончилась, и Лейпциг ещё завален снегом.

От страха её поблекшие голубые глаза на тонком пергаменте морщинистого лица расширились, но она продолжала смотреть на него, дрожа с головы до ног, и упрямо кивала головой. Она не знала, что с ними будет, но не могла больше видеть, как он сидит у камина, сложив на коленях большие руки с сильно выступающими костяшками пальцев, и, уставясь в огонь, который не видел, отсчитывает ночные часы по ударам колотушки сторожа. Она знала, что он боится наступления утра, он хотел молить Бога дать ему силы, а создание музыки было для него способом молиться. Так что даже если его светлость бургомистр отправит их всех в тюрьму, она доставит Иоганну последнюю радость и позволит поиграть на органе сегодня ночью.

   — Да, мой Иоганн, иди и играй всё, что захочешь. — Она подчеркнула последние слова с бравадой человека, с отчаянием бросающего вызов несчастьям. — Только не играй слишком громко, — тихо попросила она, обнимая его. Затем, не сознавая, что противоречит себе, добавила: — И не слишком долго.

   — Не буду.

Его губы продолжали двигаться, но с них не сорвалось больше ни звука. Он только крепко прижал её к груди, словно хотел, чтобы она расслышала слова благодарности по биению его сердца.

Дверь спальни открылась, и вошёл Готфрид.

Она с горечью заметила, что его рыжий парик криво сидел на голове, и он забыл надеть один чулок. Его вид разбередил старую рану, о которой она на мгновенье забыла. Это было следствием его больной головы, и врачи говорили, что он никогда не поправится, хотя он был красивым высоким юношей и иногда садился за клавикорды и сочинял такую прекрасную музыку, что даже её Иоганн, очень строгий, когда дело касалось музыки, слушал её со слезами на глазах.

   — Папа, можно я тоже пойду? — спросил простак, взволнованный как ребёнок. — Я буду раздувать мехи.

Иоганн Себастьян Бах кивнул.

   — Да, сын мой, — мягко сказал он. — Мы помолимся вместе.

Стоя в дверях, Анна Магдалена[3] наблюдала за тем, как они неуверенно двинулись по тускло освещённому коридору. Слепой старик шёл, опираясь на руку своего сына. Затем она закрыла дверь и застыла, закрыв лицо руками. Наконец-то она могла дать волю слезам, ибо слёзы было всё, что ей оставалось. Она больше не задавала вопросов и не старалась понять, почему Господь послал им так много горя. Разве они не благочестивые люди? Разве её Иоганн не потерял зрение, служа Ему, сочиняя музыку при свете свечей, восхваляя имя Его и воспевая славу Ему? Все эти кантаты, эти песнопения, эта большая месса, для которой она линовала нотный стан, и эти «Страсти» — вещь, которую он любил больше всего, — все они написаны для Него. Разве Он не услышал их?

Она оторвала руки от лица и прислушалась, напрягая слух. Он заиграл — и заиграл «Страсти». Она знала, что он будет их играть, потому что это была история Спасителя Иисуса Христа — как били Его, и плевали на Него, и надели Ему на голову терновый венец, и заставили нести свой крест на вершину горы, где распинали разбойников, а Он, Сын Божий, не ропща вынес все муки. А теперь её Иоганн играл музыку об этих ужасных вещах, чтобы утром вспомнить о том, через что прошёл ради него Иисус, и постараться быть похожим на Него...

Она услыхала звук поспешных шагов за дверью и повернулась, чтобы открыть дверь. Действительно, это был герр Вейнлик, и он был в такой ярости, что шипел про себя, и так спешил, что больше бежал, чем шёл, и даже не застегнул пряжки туфель.

   — Что с ним случилось? — закричал он ещё с порога. — Он что, не знает, что уже за полночь?.. Он что, сошёл с ума?.. И кто дал ему право играть на большом органе? Только органисту дозволено играть на органе, а он всего лишь хормейстер...

«Пусть выговорится, — подумала она, следя за тем, как надзиратель приближался к ней. — Пусть утомит себя разговорами...» Она научилась думать так, прожив все эти годы с мужчиной. В былые времена её Иоганн впадал в такую ярость, что срывал парик и швырял его в стену, и единственное, что она могла делать, — это оставаться спокойной и позволять ему накричаться — через некоторое время он успокаивался.

   — Хормейстер, слышите, он всего лишь хормейстер! — Герр Вейнлик находился теперь в нескольких шагах от неё и тяжело дышал. — Я пошлю рапорт и...

Его голос сорвался, и он вынужден был замолчать.

   — Входите, герр Вейнлик, и садитесь, — сказала она мягко.

   — Я пришёл сюда не для того, чтобы садиться, — прошипел он, идя за ней в комнату. — Я пришёл сказать вам...

Она прикрыла за ним дверь. Теперь музыка была слышна не так громко.

Садитесь в это кресло, — продолжала она со спокойным достоинством хозяйки, принимающей у себя гостя, — и отдохните немного.

Она села рядом с ним за большой обеденный стол. «На самом деле он не злой человек, — подумала она, глядя на него. — Просто бедный и всего боящийся». Как она, как её Иоганн, как все, у кого не было денег. Это страх делал людей жестокими.

   — Вы не должны выходить в такую ночь без пальто.

   — Это не важно! — рявкнул он, задыхаясь от гнева.

   — Но вы заболеете. Посмотрите на себя — весь в поту, задыхаетесь...

   — Со мной всё в порядке. Я просто предупреждаю вас...

Она уже поднималась со стула.

   — Я дам вам горячего супа.

   — Не нужен мне ваш суп, — огрызнулся он, наблюдая за тем, как она склонилась над супницей, висевшей над огнём. — Я просто пришёл, чтобы...

   — И что вы будете делать, когда заболеете? — перебила она, спокойно наливая суп в тарелку. — Вам придётся лежать в постели, и вы не сможете больше следить за мальчиками, а ректор, возможно, напишет в совет, что ему нужно взять нового надзирателя... — Она вернулась к столу и поставила перед Вейнликом тарелку с супом. — Ешьте — это принесёт вам пользу.

Он шумно всосал несколько ложек.

   — Говорю вам, что на этот раз он зашёл слишком далеко, и я буду вынужден послать...

   — Ешьте, — повторила она устало.

Несколько мгновений он ел молча, поспешно, не осмеливаясь смягчиться. Она наклонилась к нему.

   — Это не его вина, — произнесла она и указала на себя. — Это я разрешила ему играть.

   — Вы? — Он больше удивился, чем возмутился. — Зачем?

   — Ему это было необходимо. Видите ли, — теперь она говорила так, словно он был её другом, — сегодня утром придёт врач.

   — Делать операцию? — Вся агрессивность Вейнлика исчезла. Он инстинктивно понизил голос. — В котором часу?

   — В семь. Но помощники врача придут раньше, — её голос сорвался в рыдание, — подготовить его.

Несколько минут надзиратель хранил молчание. Он был свидетелем ужаса хирургических операций, одно воспоминание о которых заставляло его содрогаться.

   — Мне очень жаль, — промолвил он, кладя руку на её ладонь. — Честное слово, очень жаль. — Вейнлик напряг слух и понял, что музыка оборвалась. — Я должен идти, — воскликнул он, вскакивая, — и уложить мальчиков назад в постель! — У двери он обернулся к ней: — Вам повезло, что ректор спит в заднем крыле. Правда, он всё равно глуховат.

   — Значит, вы не сообщите в совет? — спросила она мягко.

Он отрицательно покачал головой.

   — Но не разрешайте ему делать это снова.

   — Он больше не будет, — обещала она, но её слова не достигли ушей надзирателя, потому что тот уже бежал по коридору в направлении спален воспитанников.

Некоторое время она сидела за столом, глядя прямо перед собой. Иоганн сдержал своё обещание — играя не очень долго... Он сейчас вернётся.

Она поднялась и остановилась у дверей, поджидая его. Вскоре она увидела, как он шёл, медленно переставляя ноги, и побежала навстречу.

   — Спасибо, Магдаленхен, — тихо произнёс он.

Страх покинул его. Он помолился и теперь был готов.

За окном дремал Лейпциг в удушающей полуденной жаре летнего дня, но в комнате, за испещрёнными солнцем ставнями, было сумрачно и прохладно.

Она видела, что он уснул, мирно лежа в их высокой кровати из орехового дерева. Одна рука его находилась на покрывале, голова глубоко тонула в подушке. Дыхание было ровным. По крайней мере, он больше не стонал во сне, как стонал в течение нескольких недель после операции.

Она тихонько присела у изголовья и нежно погладила его лицо. Оно было спокойным, белым и неподвижным, как маска. Только губы слегка вздрагивали при каждом слабом вздохе. Он умирал. Она знала это, и незачем было притворяться, или надеяться, или даже больше молиться. Прошло три месяца после операции. Она была сделана, и сделана неудачно. И теперь он медленно умирал от потрясения.

О, эта операция — разве забудет она когда-нибудь весь этот чудовищный, невыразимый ужас! Началась операция с «ассистентов» врача, четверых дюжих молодцов в забрызганных кровью фартуках. Не удивительно, что приличные люди шарахаются от них в тавернах и на улицах, как от помощников палача. Возможно, им приходится быть чёрствыми, грязными и пьяными, чтобы выжить и суметь спать по ночам. Они говорили, что многие сходили с ума от того, что им приходилось наблюдать и делать. Некоторые перерезали себе горло.

Ассистенты принесли бочонок с каким-то особым ликёром, который должен был сделать больного таким пьяным, чтобы он не чувствовал боли, и влили полгаллона в горло Иоганна, пересмеиваясь, отпуская грязные шутки и делая несколько глотков сами, чтобы, как они говорили, укрепить нервы. Затем они привязали его за запястья и лодыжки кожаными ремнями на большом обеденном столе как раз в тот момент, когда медленной походкой вошёл доктор Тейлор, щегольски одетый и напомаженный.

А затем началась резня. Никогда, проживи она хоть сотню лет, не забыть ей хриплое клокотанье, вырывавшееся из горла Иоганна, когда доктор наклонился с ланцетом в руке над его глазами. Ноги у неё подкосились, и она молила Бога о том, чтобы Он послал ей и Иоганну смерть. Некоторое время его крики были слышны по всей школе Святого Томаса, но мало-помалу он успокоился, только стонал, потому что у него не было больше сил кричать. Она простояла всю операцию, вытирая кровь, струившуюся из его глаз по щекам, и слюну, стекавшую из уголков губ. Один раз он окликнул её по имени словно издалека, и она тоже окликнула его, чтобы он знал, что она стоит возле него.

И всё время врач говорил не переставая о прекрасных результатах, которых они достигли, особенно в Англии[4]. Вдруг он замолчал, застыв с ланцетом в руке, и покачал головой, печально цокнув языком.