Читаем Рассказ бывшего каторжника онлайн бесплатно
Павел Смоленый
Рассказ бывшего каторжника
Предисловие
Простое и безыскусное повествование, предлагаемое ниже вниманию читателя – подлинный рассказ человека, опустившегося на самое дно общества и затем чудесным произволением Божиим обратившегося ко Христу. Первое издание настоящей книги в 2000 экз. разошлось в продолжение 4 месяцев. За это время мы получили много благодарственных писем и отзывов, но здесь мы помещаем лишь некоторые выдержки из них.
"Павел Смоленый" – это звучит как повесть; но как же часто жизнь и водительство Божие еще сложнее и чудеснее, чем самое удачное литературное произведение. Книжечка эта является рассказом о прекраснейшем чуде Божием. Да станет она еще для многих тысяч душ путеводителем ко Христу".
А. Г.
"Павел Смоленый" – трогательный рассказ, свидетельствующий о силе благодати и Слова Божия, равно как и о Божием водительстве".
Г. В.
"В этой в высшей степени назидательной и интересной книге живо повествуется о силе Евангелия, действующей на огрубелые сердца разбойников. Пусть Господь благословит распространение этой книги, чтобы, читая ее, и другие очерствелые сердца были побуждены отдаться Господу".
"Светильник"
Издательство
Прозвище "Смоленый" Павел получил в восьмилетнем возрасте при особых обстоятельствах, о которых речь впереди. Его настоящая фамилия – Тихомиров, он сын крестьянина одной из беднейших деревушек Могилевской губернии. Семья Тихомировых состояла из отца, матери и двух малолетних детей – десятилетней Шуры и восьмилетнего Паши. Семья была дружная и религиозная, пользовалась уважением не только односельчан, но и церковного причта: у них по праздникам бывал и играл в карты с хозяином даже местный священник. Играли не на деньги, а времяпровождения ради то в "дурачка", то в "носы", причем проигравшему доставалось картами по носу. Когда у кого-нибудь из игравших бывали деньги, детей командировали за водочкой, все приходили в веселое настроение, а "батюшка" говорил: "Умеренно пить не грешно; сам Господь любил веселье и претворил воду в вино на браке в Кане Галилейской". Дети с интересом наблюдали при этом, как нос священника краснел не то от водочки, не то от ударов картами, которые особенно ловко наносил обычно выигрывавший отец. Добряк священник только покрякивал, говоря: "Претерпевший же до конца спасется" (Матф.10:22); и на нашей улице будет праздник; тогда держись, брат, и ты; написано: "Не оставайтесь должными никому" (Рим.13:8) и "Какою мерою мерите, такою и вам отмерится" (Матф.7:2).
Но вот веселой жизни пришел конец. Следовавшие один за другим неурожаи заставили крестьян деревни Сосновки думать о переселении в Сибирь. Целыми днями толковали они об этом и наконец решили послать ходоков подыскать подходящий участок земли в одной из сибирских губерний. В число ходоков попал и Тихомиров, как человек толковый и расторопный. Через три месяца ходоки вернулись. Участок был найден в Томской губернии. Распродав все имущество, переселенцы тронулись в путь-дорогу. Несколько вагонов длинного поезда, одного из нескольких переселенческих поездов, заняли сосновцы. Дело было в 1897 году.
Медленно двигавшиеся поезда делали продолжительные остановки для пересадок на узловых станциях – Самара, Челябинск, Омск ... По целым неделям переселенцам приходилось ожидать нужных поездов, и они кое-как, валяясь на полу, проводили дни и ночи в тесных станционных помещениях. Кипяченой воды в баках не хватало, горячая пища в буфетах была не по карману беднякам, голодный люд набрасывался на дешевую селедку да вяленую воблу, пил сырую воду. И вот появились сперва желудочные заболевания, потом холера. Заболевали преимущественно взрослые. Не доехав до Томска, заболел и Тихомиров. Все признаки говорили о холере. К ужасу его жены и детей, на одной из станций больного вывели из вагона и отправили в барак для заразных больных. Конечно, жена и дети также оставили поезд и приютились недалеко от барака за составленными вместе железнодорожными снеговыми щитами, чтобы по несколько раз в день справляться о здоровье мужа и отца. С каждым разом вести были печальнее. Прошло три дня, и убитая горем Тихомирова объявила детям, что и она заболела, как их отец. Душераздирающей была сцена, когда носильщики забирали у плачущих детей дорогую мать – с нею они лишились последней опоры. Мать долго не решалась выпустить их из своих объятий, чувствуя, что расстается с ними навсегда. Но ужаснее смерти была для нее мысль о том, что ее дорогие дети останутся круглыми сиротами на чужой стороне.
Вот унесли в барак и мать. Дети с воплем отчаяния бежали за людьми, уносившими ее от них, но тяжелая дверь барака бессердечно захлопнулась перед ними. Какими несчастными и одинокими почувствовали себя теперь Шура и Паша! Они, как безумные, бегали вокруг барака и звали то отца, то мать... Ответом им были только грубые окрики сторожей и угрозы побить их, если они не уйдут. Но дети не переставали кричать и проситься в барак, чтоб умереть с родителями, без которых они жить не могли и не хотели. Так они бегали до самой ночи, и только ночной холод заставил их подумать об одежде, которую они с другими вещами оставили у щитов. Придя на место, где они с матерью сидели до ее болезни, они не нашли своего багажа: кто-то, видно, польстился на нищенские пожитки переселенцев...
Забившись между щитами, дети плотно прижались друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Шура, как старшая, заботилась о своем братишке. Она до рассвета не сомкнула глаз, и эта ночь показалась ей вечностью. Лишь только Паша проснулся, они опять побежали к бараку. Первый служитель, который им там встретился, сказал: "Не приходите больше: утром мы вынесли труп вашего отца, да и мать ваша, наверное, умрет сегодня".
Трудно было убедить детей не подходить к бараку. Они то и дело заглядывали в окна и звали свою маму. Неужто навсегда умолкнет для них ее сладкий голос, неужто к вечеру и она будет холодным трупом?
Да, вечером они узнали, что мать умерла. Обнявшись, они сидели у щитов и горько плакали. Паша в эту ночь не спал ни минуты, все плакал и тосковал. Сев спиною к щитам, он смотрел на уходившую вдаль линию железной дороги и мучительно переживал в своем детском воображении все ужасные события последних дней. Наконец он сказал, заметив идущий поезд: "Шура! Я не хочу жить без мамы и папы, пойдем, ляжем на рельсы. Пусть паровоз раздавит нас и мы помрем. Зачем нам жить? Куда мы теперь пойдем? Кому мы нужны?" С этими словами Паша схватил сестру за руку и стал тащить ее к железнодорожному полотну. Шуру охватил ужас; она обняла братишку и, рыдая, говорила: "Нет, ни за что не пойду под поезд и тебя не пущу... Боюсь... Страшно!" – "Пусти, я один побегу!" – кричал мальчик.
Пока они уговаривали один другого, поезд промчался мимо. Паша упал вниз лицом на землю и завопил: "Зачем ты меня удержала? Я не хочу больше жить!" Старшая сестренка, умная и ласковая, стала убеждать брата более об этом не думать. Долго пришлось ей его уговаривать, пока он успокоился и пообещал не думать о смерти, не покидать Шуру совсем одну на свете.
Опять дети сели у щитов, прижавшись друг к другу, и стали ждать рассвета. Они решили пойти утром на могилу родителей. Холодная ночь тянулась бесконечно долго для прозябших, голодных детей. Но вот и утро. Дети побежали к кладбищу, где на особо отведенном месте хоронили больных, умерших от заразной болезни. У ворот кладбища дети попросили сторожа впустить их и указать, где погребены их родители. Но сторож грубо ответил: "Разве мало их сюда перетаскали за эту ночь? Разве я обязан знать, кого тут закапывают? Да притом их сваливают в одну яму по десять, а то и по двадцать человек".
Не добившись ничего, дети уставились заплаканными глазенками сквозь щели забора на беспорядочные группы холмиков из сырой глины. Долго они так стояли, смотрели и плакали, пока сторож их не отогнал. Убитые горем, рука об руку, они молча шли назад к щитам, свидетелям их тяжких переживаний за пять последних дней и их разлуки с матерью. Это место сделалось для них, осиротевших, чем-то близким, вроде родного дома. Они стали думать и советоваться, как им быть и что делать. Не хотелось им попасть в барак для осиротевших детей, но они сознавали, что это было бы для них спасением от голода, который все больше давал о себе знать. Их небольшие запасы съестного пропали вместе с багажом, а там были и деньги.
Жутко было теперь одиноким детям, голодно и холодно. Весенние жаворонки весело заливались над ними, распевая свои незатейливые песенки; яркое солнышко золотило все кругом, а в сердцах сироток была черная ночь. Горе особенно сблизило теперь сестру и брата. Шура стала для Паши как бы второй матерью: ласкала его, утешала, как могла, и приговаривала: "Не будем унывать, мой милый! Бог нас не оставит!"
Дети уже решили идти в ближайшую от станции деревню и просить хлеба, как вдруг услышали грубый окрик: "Вы что тут делаете, вы чьи?" Перед ними стоял незнакомец в форменной одежде и разглядывал их. Смутились дети и не сразу ответили, что они переселенцы и что их отец и мать только что умерли. Незнакомец приказал им идти за ним и отвел их на распределительный пункт, где их сейчас же определили в барак для осиротевших, чего они так боялись, особенно потому, что грозила разлука: барак для девочек был за несколько станций от этого места. Но несмотря на мольбы и слезы детей, Пашу повели версты за три от станции в барак для мальчиков, а Шуру отправили с первым отходившим поездом на ту станцию, где был барак для девочек.
Нетрудно себе представить страдания разлучавшихся детей, ведь каждый терял в другом все, что ему было дорого в жизни.
Пашу ввели в барак, где было уже сотни три ребятишек. Многие жили там уже довольно давно, освоились с новыми условиями и были шаловливы. Новичка Пашу они встретили шутками и увесистыми толчками в бока и спину – для первого знакомства. Через неделю Паша задумал бежать из барака: вся обстановка, невнимание к нуждам детей, грубость многих ребятишек, драки, крик и противные постные щи каждый день на обед стали ему невыносимы. И вот он стал выжидать удобного момента для бегства. Детям не позволяли одним отлучаться из барака, но медлить было нельзя, а потому в одну темную ночь Паша, выйдя во двор, перелез через дощатый забор и опрометью кинулся в сторону, противоположную железной дороге. Верстах в пяти от нее начинался большой лес. Очутившись в чаще, Паша почувствовал себя спокойнее. Теперь он не бежал, а шел, стараясь не терять из виду опушку леса, чтобы не заблудиться и все же уйти подальше от того места, где был барак. Долго он так шел, наконец утомился, прилег под одним деревом и скоро заснул. Во сне ему казалось, что его догнали и притащили в барак, а там били и, раскрывая ему рот, без конца вливали противных постных щей...
Яркое весеннее солнышко уже сильно пригревало, когда маленький беглец проснулся. Разноголосые пташки просто оглушали его своим пением; они точно старались похвалиться своим искусством перед пришельцем в их зеленое царство. Паша сел и стал думать, что ему делать дальше. Решил он идти на родину, в свою Сосновку; название своей деревни он хорошо помнил. Как хорошо ему когда-то жилось в Сосновке! Там была такая славная речка, в которой он купался с другими ребятами и ловил удочкой рыбу... Страшно хотелось ему, конечно, повидаться с милой сестрой Шурой, но где и как ее найти, он не знал. Да притом и страшно было: как бы его не забрали опять в барак. И вот он решил храбро идти вперед, подальше от противного барака, а там он будет подробно расспрашивать о дороге в родные места.
Целый день он шел, стараясь избегать селений, и только в одной деревушке выпросил себе хлеба. Настала другая ночь, и он пошел в глубь леса, чтобы там заночевать. Опять он лег под большим деревом и крепко уснул. Перед самым рассветом он почувствовал толчок, и кто-то зычным голосом его окликнул: "Эй, вставай, мальчуган! Что ты тут лежишь, с кем ты тут?"
Поднявшись, Паша увидел трех здоровенных молодцов, вооруженных с головы до пят, и порядком испугался. "Не бойся, мы тебя не тронем. Расскажи, зачем ты здесь?" Видя, что это люди не из барака, Паша откровенно рассказал им все, что ему пришлось пережить и куда он держит путь. Они слушали его со вниманием: мальчик им, видимо, понравился своею бойкостью и находчивостью. Посоветовавшись между собою, они решили взять его к себе. "Не то погибнет, – говорили они. – Из него может выйти толк, раз уж он не побоялся бежать из приюта и пробирается пешком на родину; нужно только воспитать его по-нашему". О своем решении они объявили мальчугану, причем хвалили свою жизнь и обещали, что ему у них будет отлично. Паша не прекословил: он боялся этих вооруженных людей и последовал за ними в глубь леса. На одной поляне их ждали оседланные кони, а при них еще один дюжий молодец. Он подхватил Пашу под руки, посадил впереди себя на одного из коней, и они поехали. Ехали они долго по лесным извилистым дорогам, наконец остановились. Коней куда-то увели, а сами, согнувшись и увлекая за собою Пашу, вступили в какое-то отверстие между поваленными бурей деревьями и через несколько минут ходьбы в густой чаще очутились на поляне, где находилось около двадцати человек: большей частью вооруженные мужчины и несколько женщин. Все взоры обратились на приведенного мальчугана, грязного и обтрепанного. Посыпались вопросы: кто он, откуда?
Один из мужчин, по-видимому начальник банды, спросил:
– Как тебя зовут?
– Паша, Павел, – твердо сказал мальчик.
– А по фамилии?
– Моя фамилия Тихомиров.
– Ну, это нам не подходит. Твоя фамилия будет "Смоленый", уж больно ты грязный и измазанный, – шутливо сказал начальник.
С тех пор все его звали не иначе, как "Смоленый". Новая фамилия понравилась всем.
Паше стало ясно, что он попал в шайку разбойников. Мало-помалу он освоился с новой жизнью, и она ему даже понравилась. Бесшабашная вольность, хорошая пища и веселое настроение под хмельком – все располагало его к этим людям, и он перестал уже думать о Сосновке. Не забыл он только свою сестрицу Шуру и часто грустил, думая, что и ее уже нет в живых.
Маленький "Смоленый" вскоре стал любимцем всех разбойников, их забавой. Он живо интересовался их похождениями и нетерпеливо ожидал новой добычи. Он забыл то, что ему говорили когда-то родители о грехе воровства; теперь ему даже приятно было видеть награбленные вещи и слушать рассказы разбойников по возвращении их с "работы", как они называли свое злое дело.
