Читаем Сказки уличного фонаря (СИ) онлайн бесплатно

Холодная дорога с красно-жёлтыми мазками надежды на тепло, на уют семейный далёкий, что когда-нибудь приведёт она по долгим верстам к любимой — Натали. А волнопад тоскливых рифм, как листьев осенних стелет и стелет под колеса кибитки:

И так всюду в России — только тёплые мазки надежды — на свободу, на счастье, на любовь на фоне регулярной серости. И так всюду сейчас здесь — в девятнадцатом веке, в тридцатом году, в октябре, потому что — осень.

Ах, осень! Она крадёт тепло и отдаёт одновременно чуть лучиками солнечными сквозь вековые сосны. Она заточает в свои холодные стены и, претворяясь музой, опутывает вдохновением. А он, стремительный гений уже мчался и от неё и к ней одновременно по ризадеевской дороге, вдоль Верхнего пруда — в Выксу.

— Но-о, пошли! — пробасил в бороду извозчик и опустил кнут на спины двойки, когда она начала вязнуть в дорожной жиже.

— Погоди, не тряси так! — крикнул как можно сильней Александр Сергеевич, приоткрыв левую дверь кибитки. — Я хочу посмотреть.

— Смотрите, барин! — ответил ему, еле услышав, глуховатый извозчик, не оборачиваясь.

Сидящий с извозчиком рядом на облучке камердинер Прохор ткнул его локтем в бок, сказав усмехнувшись:

— А чего смотреть, всё одно и то ж. Тамошний лес и тутошний тоже лес-от…

— Ну, не скажи, Прохор! — возразил слуге Пушкин. — Какая пора стоит чудесная! — провожал взглядом сосны. — И не одно и то же, ни одного нет одинакового вида, везде разный лес. В этом и чудо божьего мира — в разнообразии единство! — крикнул и закрыл дверь.

— Чаво лес? — переспросил глухой извозчик.

— Да, ладно, — закрыв дверь крикнул Пушкин глухому извозчику. — Сколько мы вёрст проехали — и в Арзамас, и в Лукоянов, и в Выксу вот, а везде лес разный.

— Что лес? — сказал извозчик. — Лес — он кормилец! Или избу поставить, или из зверя какого шубу справить…

— Шубу? — посетовал Пушкин. — Вот ведь чёртово племя… Вы шире смотрите глазами. На красоту смотрите!

— А на что она нам простолюдинам красота? — разобрав, ответил извозчик и повернулся, — С красоты сыт не будешь. А вот завязнем, будет красиво. Но-о! — тряхнул поводья.

— Ох! — вздохнул Александр Сергеевич, снова приоткрыл левую дверь, разглядывая шапку соснового бора на противоположном берегу большого пруда, — Красота-то какая! Осень… Но в Болдине она всё равно немного другая.

— Ну, красота, пошли! — приказал извозчик лошадям и приложил по спинам кнутом.

Те дернулись, повели в сторону и кибитка, завязнув, сильно накренилась на бок.

Камердинер с извозчиком не удержавшись один за другим рухнули с облучка на землю.

— Едритвою! — ругнулся извозчик, вставая из лужи и вытирая грязные руки о зипун, — Приехали!

— Как не ловко! — зло крикнул ему чуть не вывалившийся из открытой дверки Пушкин.

— Поправим сщас, — невинно улыбнулся ему невидимыми в бороде губами извозчик.

Александр Сергеевич прыгнул через грязь из кибитки, поправил плащ и шляпу и спустился по рыжему игольнику к воде.

«Бабушка московская Мария Алексеевна здесь была» — вспомнил он, рассматривая трепещущий простор пруда, взяв одной рукой другую под локоть, и вслух себе сказал:

— И родила мою матушку.

— А? — не расслышал Прохор, помогая извозчику с экипажем, думая, что к нему барин обращается.

— Я говорю, матушка моя Надежда Осиповна родилась в этих местах! — громче сказал Пушкин.

— Далеко как забрались. А зачем-от? — спросил камердинер, толкая сзади кибитку.

— Да… Дед Осип Абрамович Ганнибал был флотским офицером и принимал здесь пушки, — неохотно поведал поэт своему камердинеру. — Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят… — представил белоснежный парусник, величественно волнующий воды пруда.

— И чего? — зачем-то спросил извозчик, всё равно ничего не услышав, вылезая ещё грязнее из-под кибитки.

Поэт ничего ему не ответил, вдыхая свежесть осени своей.

«Русь, Россия!» — вздохнул он, погладив бакенбарды, положив свой взор на пыльную траву, на вековые сосны, на пруд колыхающийся и вспомнил бабушкин Марии Алексеевны рассказ о встрече ее с окаянным Емелей Пугачевым. — «Наверняка, где-то в этих местах, может и здесь вот на этом месте». Пушкин оглядел пыльную кривую версту, представив измученного бородатого дядьку в грязном тряпье на телеге в деревянной клетке о двух колес, имевшего несчастье родиться в этой державе, жить в это екатерининское время, в этом униженном, недовольном жизнью, озлобленном сословии; имеющего смертный грех гордыни возомнить себя помазанником Божиим.

— Россия, Русь! — сказал вслух поэт. — Вот где мается душа от несоответствия красоты и гармонии в природе и беспутной жизни людской. А ведь всё божье творение, из одного котелка вытащено — и сосны и человеки…

— Так ведь рукотворённое вся ента балясина, пруд-от, — крикнул ему на это, тяжело выпрямившись Прохор.

— Рукотворенное, говоришь? — удивился Александр Сергеевич. — Ну, чудо, чудо ведь, а! Сродни в Петербурге Неву в гранит заковать. А тут лопатами такую махину земли поднять. Не весть как осьмое чудо света, а, Прохор? — повернулся Пушкин к кибитке.

Камердинер не понял про чудеса света, только головой покивал, пробурчав извозчику на облучке:

— Чудеса… А сколько душ сгубили поди на энтой подсобке… — и снова к колесу нагнулся и, немного погодя, уже вылазя за экипажем из лужи, крикнул. — Всё!

Пушкин опустил руки и сделал несколько вдохов полной грудью. Потом подошёл к выехавшей на возвышение дороги кибитке, где на облучок к извозчику уже забрался тяжело дышавший Прохор. Наступив на мягкое возле экипажа Пушкин обнаружил, что вляпался в лошадиный навоз.

— Ай! — досадно вытер о траву подошву, — Чудеса, да и только…

— Бом-бом-бом! — колыхающаяся вода принесла колокольный благовест с того берега.

Александр Сергеевич вгляделся на чуть пробивающийся сквозь сосны источник — белоснежный корабль храма с блистающими крестами.

— Ныне какой праздник? — тихо спросил он.

— Бом-бом-бом! — прокатилось по воде уже мерно и застряло в соснах.

— Бог весть… Ивана Богослова рано ещё, — ответил барину Прохор.

— Бом-бом-бом! — ласково погладил волны трезвон.

Показалось поэту, что они сразу вспучились боле и накатили пуще на берег.

— Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет, он бежит себе в волнах на поднятых парусах, — произнес он, представляя картину эту, взглянул на Прохора с извозчиком, которые часто крестились. — Иоанна Богослова девятого октября, а нынче пятое, — подтвердил слуге и тоже перекрестился.

Мимо них пробежал подросток, довольно по-летнему одетый, в лаптях.

— Эй, человек! — остановил его Пушкин, — Скажи-ка, голубчик… — и подумал что бы спросить, — А как проехать к вашему барину?

— Туды! — пропищал мальчик, показав рукой вперед, — Токо никого нету. В господской церкви оне, — и побежал далее.

— Вот как! — и озаботился и обрадовался одновременно литератор и крикнул ему вслед, — А куда ж ты спешишь, голубчик, аж запыхался весь?

Паренек отдышался немного и, тряся головой запричитал:

— А корова, дура такая, запропастилась. Матушка послала искать ея. А то, не ровен час, как волки зарежут, — и добавил испуганно шёпотом, оглядываясь по сторонам — А, могет, дух разбойника Рощина утащил!

— И много ли волков здесь? — поинтересовался Пушкин, не обратив внимания на последнюю фразу.

— Здеся? — задумался паренек, как считал. — Да много, небось. Барин наш еща всех не стребил на охоте.

Пушкин участливо покачал головой и махнул мальчику рукой — мол, беги. Тот тоже кивнул и помчался по дороге.

— Ну что, барин! Пожалуйте взад, ехать! — перебил его думы, пригласив снова в кибитку, камердинер.

— Фу-ты! — фукнул Пушкин. — Ты, Прохор, божье творение, а выражаться не умеешь. Ну что это — пожалуйте взад?

— Дак, енто… — замялся, увидев гнев барина, слуга. — Садиться то бишь.

Пушкин ещё раз вздохнул глубоко и подошел садиться в кибитку, сказав:

— Воистину, что дано Юпитеру, не дано…

— Эт Вы, барин, сочинитель-то! — перебил его старый слуга. — Умеете говорить, а я что — далее кобылиной жо… зада и не видывал ничего в жизни. Откуда научаться.

— Откуда… — задумался поэт. — Вот покойная два года как, твоя Арина Родионовна, царство ей небесное, и то выражаться умела.

— Ну, так они бабы, божьи создания, аки ангелы, потому и язык у них длинней. А мы мужики все от лукавого, — засмеялся вместе с извозчиком Прохор.

— Ладно, лукавый ты мой! — засмеялся и Александр Сергеевич, открыл дверку кибитки, подпрыгнул на подножку и сел. — Как не скажешь, все эфир сотрясать. Русский язык изящен.

— Ка-ак? — смеялся Прохор.

— Богат, богат! — крикнул Александр Сергеевич. — А я только благодаря бабушке своей и научился ему, смальства говорил только по-французски.

— Да ну! — удивился Прохор.

— Вот — да ну. И немного по-английски.

— Французский слышал частенько, а англицкий не доводилось.

А вот послушай, Прохор, — Пушкин взял с сидения сборник «The Portical Works of Milman, Bowles. Wilson, and Barry Cornwall», открыл, полистав, и прочел у Барри Корнуолла:

— Что тот, что энтот — лягуха ква-ква, язык сломлешь, тфу. — сухо плюнул Прохор, — А про чаво хыть енто?

— Это про то, как все кто пил за здоровье барышни Мери, умерли от пиянства, и только один любовник остался, — объяснил поэт.

— Сколько ж они выпили за неё? — оживился, услышав про выпивку, извозчик.

— Бог его знает… — ответил, поморщась Пушкин, и к Прохору:

— А вот, Прохор по-русски на эту тему, ежели –

— Ва! По русски-то красивше и понятнее, а то ква, да ква! — обрадовался камердинер.

— Да уж, наш русский богаче, — радовался и поэт. — Как саданёшь по-русски поперек хребта трехвершинным — пошёл твою не мать через зад колоду — и всем чертям тошно! — крикнул Пушкин и закрыл дверку.

Прохор засмеялся звонче вместе с подхватившим смех услышавшим последнюю фразу барина извозчиком и закашлялся громко, спугнув большую птицу, которая поднялась шумно из сосняка и проохала над головами мужиков. Они невольно нагнулись и проводили её взглядом. Извозчик тряхнул вожжи и весело приказал вперёд:

— Пошли твою не мать через зад колоду!

Лошади дернувшись, потащили с пригорка кибитку, которая вот уже понеслась по окатанной глубокой колее, разбрызгивая осеннюю грязь под себя и по разные стороны. Мальчишка, с которым только что разговаривал Пушкин и уже далеко убежавший еле успел отпрыгнуть на обочину, но попал ногой в яму, выругался, сплюнул, отер лапоть о жухлую траву и снова теперь уже медленно пошёл возле дороги за экипажем.

Кибитку качало из стороны в сторону и Пушкин, подпрыгивая в ней, еле успевал рассмотреть пролетавшие избы.

«Здесь побогаче будут крестьяне», — подумал поэт, сравнивая с виденными ранее — везде были добрые крыши и дворы-балясины.

Дорога вильнула круто влево, потом тут же вправо и перед взором слева пролетела улица, в конце которой стоял тот белый храм, который виднелся с пруда. Александр Сергеевич хотел было крикнуть извозчику повернуть, но тот уже разогнался вперёд, а тут и дорога повернула влево, упершись в чугунную изгородь парка. Пушкин пересел к правой стороне, любуясь благородной, сравнимой с изгородью Александровского сада решётку. Но и она кончилась, и дорога повернула снова вправо. Служба в храме, похоже, только что кончилась и несколько знатных людей вышли изнутри.

Пушкин приоткрыл левую дверь и крикнул на облучок:

— Постой-ка!

Извозчик остановил лошадей и поэт начал разглядывать приближающихся особ. Среди них выделялись особо одеждой высокий усатый с седыми бакенбардами немолодой мужчина в треугольной шляпе и шинели с красным воротником и три молодых человека подле — шедший на шаг впереди парень в широком плаще с бобровыми воротником и две девицы в широких беретах и собольих салопах, держащих военного мужчину под обе руки. Они тоже заметили экипаж и все четверо быстрее зашагали к нему. И в подошедшем уже ближе мужчине путешественник узнал генерал-лейтенанта Шепелева. Поэт сошёл из кибитки и тоже быстро направился к нему. Шепелев отпустил девушек, которые вместе с молодым человеком мелко поклонились незнакомому господину и пошли вперёд, а сам поравнявшись с на голову ниже себя Пушкиным обнял его крепко и расцеловал своими пухлыми с колючими усами губами.

— Надо же! Вот кого-кого, а Вас никак не ожидал здесь увидеть! — радостно сказал Шепелев, разглядывая смутившегося поэта, — Какими судьбами в нашем дремучем краю?

Пушкин неловко отцепившись от генерала и отводя взгляд, как храм разглядывая, поведал:

— Да вот, Дмитрий Дмитриевич, заключен в ваши дремучие леса, словно какой отступник и никак не выберусь.

— Ну-у! — протянул Шепелев. — Я подумал ко мне погостить, такая честь, Александр Сергеевич. Сам царь-поэт Пушкин пожаловал к старику в его пинаты!

— Да, как получится… И погостить тоже может… — неохотно успокоил Пушкин.

— Вот и славно! — сказал радостно Дмитрий Дмитриевич.

Пошли потихоньку. Поравнявшись с экипажем Пушкина, Шепелев скомандовал извозчику и камердинеру:

— Вы, давайте, поезжайте вперед, во-он! — рукой показал по дороге вдоль пруда. — За молодыми господами. А возле дома погодите нас.

Извозчик испуганно посмотрел на незнакомого военного барина, сравнивая и находя сходство с Пушкиным — такие же круглые выпученные глаза с длинными дугами бровей, острый нос и бакенбарды, посмотрел на Пушкина, который ему кивнул, и тронул вперед.

— Как заключен? — спросил Шепелев тут же Пушкина, слегка поддерживая одной рукой его за талию, другую заложив за свою спину.

Тихонько пошли так.

— Что? А! — задумался поэт, провожая взглядом свой экипаж. — Да вот, Дмитрий Дмитриевич, из Болдина проездом. Понаставили в связи с холерой пять карантинов до Москвы, не пробиться никак. Первый в Сиваслейке притормозил. Почтовая станция, остановиться негде. Написал прошение о подорожной в Нижний Новгород, меня в Лукоянов послали с этим… Ульянкиным… Ну никак не пробиться. Вот решил чрез ваши места. Здесь ведь есть перевозы через Оку?

— Перевозы? — переспросил Шепелев. — В Досчатом перевозят и в Шиморском…

— Колера морбус, хищница такая, вот и мы тут из-за неё… — посетовал, вздыхая хозяин.

— Да что Вы говорите? — терял надежду на переправу Пушкин.

— Да. А там, откуда Вы, любезный Александр Сергеевич, позвольте спросить — холеры нет? — пристально рассматривал лицо Пушкина Шепелев.

— Нет! — категорично ответил Пушкин.