Читаем Кристина онлайн бесплатно

Воспоминания делают человека тем, кто он есть, что будет, если лишить его этих воспоминаний?

ПРОЛОГ

Я ползу по асфальту, по грязному, мокрому асфальту, закапанному моей же кровью смешанной с грязью и лужами. Льёт дождь как из ведра, но мне не холодно, я ничего не чувствую кроме боли. У меня болит всё тело, каждая клеточка, каждый сустав, кажется, даже волосы болят. Я слышу вой сирен, чьи-то крики, какие-то разговоры. Кто-то пытается взять меня под руку, поднять с четверенек, я толкаю его в грудь, говорю: отвали, я сам! Он посылает меня и уходит. Я снова падаю на четвереньки, больно, очень больно. Болят ладони, они врезаются в неровный асфальт, в валяющуюся на нём пыль, мелкие камни, осколки стекла и прочую грязь. Я продолжаю ползти, передвигаться, не знаю даже, как это правильно назвать. Я вижу стену, думаю, стоит добраться до неё, опереться спиной, закурить, перевести дыхание. Вокруг меня собралась толпа, но никто не подходит, все о чём-то говорят, наверное, про меня, но я не могу понять ни слова из этого, это просто шум, нечитаемый шум. Я ползу дальше, добираюсь до стены, прислоняюсь к ней, достаю сигарету грязными, мокрыми руками, пытаюсь прикурить – бесполезно, попытки с десятой, зажигалка делает своё дело, и я втягиваю дым. Начинает жутко кружиться и без того болящая голова, кажется, я сейчас потеряю сознание.

1

Всё началось, когда я просто открыл глаза.

Пытаюсь пошевелить пальцами руки – кажется, что они безумно тяжёлые, словно в них налили свинец, но мне удаётся сжать руку в кулак, а потом её приподнять. По телу проносится дрожь, после которой в венах вместо крови образовывается что-то тяжёлое, и оторвать голову от подушки у меня не выходит. Приподнятая рука также падает обратно на белую простыню. Замечаю катетер, который торчит из неё чуть ниже локтя. Трубка от катетера тянется вверх, блестит на солнечном свете, который заливает всю палату, в которой я лежу один. Он отражается от этой трубки, от волосинок на руку, от белого одеяла, которое скрывает от меня моё тело. А ещё этот свет не даёт мне открыть глаза, резью сжимая веки обратно.

Осматриваюсь, прикрыв глаза свободной от катетера рукой – белёсая палата, с идеально белыми стенами, которые постепенно приобретают более реальные цвета по мере того, как глаза привыкают к свету. Вот, на одной стене я вижу трещину. Краска отошла от штукатурки. Чуть выше и правее этой трещина часы. Белый циферблат в чёрном корпусе. Длинная стрелка показывает на шесть, короткая застряла где-то между единицей и двойкой. Половина второго дня.

Наблюдение за секундной стрелкой прервал скрип двери: вошла медсестра. Молодая, шатенка в слишком белом халате. Настолько белом, что она почти сливается с тем моим миром, который ограничивается моим полем зрения. Она смотрит на меня, застыв, словно время застыло вместе с ней. Кажется, работает она не так давно. Чтобы вырвать её из ступора я начинаю разговор первым, прежде, чем она подберёт слова сама:

– Доброе утро. Я не помню, как здесь оказался. Что со мной произошло?

– Пациент, вам нельзя сейчас подниматься! Лежите! Вы три недели пробыли без сознания в тяжёлом состоянии! Я сейчас позову главврача, и он вам всё объяснит. Хорошо?

– Да, спасибо…

Как только дверь закрылась, я заметил, что не помню ничего. Совершенно ничего. Словно я родился и должен только начинать свои открытия. Беда была в том, что открытия были совершенны, нужно бы

ло только их вспомнить. Я ощущал себя иностранцем, который, въехал в страну, но понятия не имеет, как здесь себя принято вести, что можно и что нельзя. Я был словно на минном поле, в котором есть всем известные тропы, но неизвестные мне.

Снова скрип двери, теперь на пороге стоит седой человек, который секунду посмотрев на меня, делает несколько уверенных шагов в мою сторону, пододвигает к моей кровати стул, который прежде я и не замечал, садится и, достав блокнотик с ручкой – обращается ко мне:

– Как себя чувствуете, пациент?

– Если не считать того, что я толком не могу встать и ничего не могу вспомнить, то неплохо.

– Ожидаемо. А вы помните, как вас зовут?

– Да, это я помню.

– И как, если не секрет?

– А-а-а… Артём. Да, точно. Артём.

– Отлично. Попробуйте вспомнить лицо и имя своей матери, – он задал вопрос не отрывая взгляда от блокнота.

Задумавшись, я ощутил себя сиротой, для которого слово «мать» всего лишь набор звуков, что-то, что можно встретить в книгах или разговорах, то, что бывает у других людей. Если он задал этот вопрос, значит, у него есть основания его задавать, то есть, мать у меня всё-таки есть. Я пытаюсь заставить своё воображение нарисовать её лицо. Какая она? Старая или не очень? А какой у неё цвет волос, глаз? Что-то в моём мозгу ассоциируется с этим словом, ниточка от слова «мать» куда-то ведёт, но это очень тёмный угол, а если за неё потянуть, то её что-то держит. Вот он, её образ, прямо передо мной, остаётся совсем чуть-чуть, но ниточка упорно не хочет вытягивать это из тёмного угла.

– Я не помню… Не могу вспомнить… – Я не смог сказать то-то ещё. Где-то в голове образовался эпицентр боли, словно там что-то взорвалось, загорелось и пламя начало своё шествие заполняю всю голову.

Врач что-то ответил, но я уже не смог понять его слов. Пламя в голове захватывало новые территории, оставляя мне всё меньше и меньше сил на то, чтобы удерживать внимание на происходящем вокруг.

Часы теряют свои очертания, пока я настойчиво пытаюсь сфокусировать взгляд на цифре «двенадцать». Я смотрю на них словно через мутное стекло, голос доктора доносится как из-за стены, сливаясь с шумом в ушах. Кто-то взял меня за предплечье, ещё спустя секунду я почувствовал, как игла входит в мои вены, а ещё через минуту – боль отпустила меня.

Очнувшись, я уже не чувствовал боли в голове или где-то ещё. Мне бы и было легко и спокойно, если бы перед глазами не мелькали обрывки чего-то, что я хотел бы назвать воспоминанием: пятна света слепят меня, временами в них появляются бегущие силуэты людей, которые просто идут мимо. Я смотрю на них снизу вверх, спина мёрзнет от холодной стены, тело ломит. Особенно болит голова, правильнее сказать – гудит. Страшный шум в ушах почти заглушает сирену, которая приближается ко мне. Иногда я слышу звук двигателей, они молниеносно проскакивают мимо меня. Теперь я ощущаю холод, всё мокрое, особенно спину и руки. Я тщетно пытаюсь рассмотреть происходящее вокруг – я вижу только пятна света и тени, которые проходят мимо меня.

Обрывки сновидения, которые сейчас проигрываются в моей голове, заполнили большую часть того, что можно было бы назвать простором мысли. Что-то в них есть, что-то реальное и знакомое. Словно я помню и полную версию всего этого, могу её воскресить в голове, но что-то мешает. Воспоминание словно лежит под замком – вот оно, стоит только открыть крышку сундука и посмотреть, что же там лежит, но подобрать ключ к замку не выходит.

Тревожные мысли о сне сменились другими, не менее волнующими. Начались вопросы: кто я? Есть ли у меня друзья? А девушка? Хочу ли я вспоминать, кем я был то того момента, как попал сюда? Это можно назвать интуицией либо обычным страхом, но тонкий еле различимый голосок в голове твердил: что ничего хорошего в моих воспоминаниях нет. Я не успел себя накрутить и задать себе новые вопросы, на которые судорожно стал бы искать ответы в своей голове – в палату зашёл врач, тот самый, который записывал что-то в блокнотик. Сейчас он также сел рядом, с разрывающим слух скрипом, пододвинув стул к моей кровати:

– Как спалось?

– Не плохо. Даже что-то, кажется, начал вспоминать.

– Не расскажите? – Я не был готов рассказывать ему о том, что, возможно, и я является отрывком воспоминания, а может быть, это вообще обыкновенный сон или сцена из фильма, который я видел когда-то «до».

– Я не совсем уверен… Я не уверен, что это воспоминание, и всё как-то мутно, как в тумане. Больше похоже просто на дурной сон. – Только сказав это, я понял, что слово «дурной» было явно лишнее.

– Дурной сон? А чем именно он был такой дурной? Что его таким делало? – Быстро сделав несколько набросков в блокнотике, он снова повернулся ко мне и ожидающе смотрел.

– Ну… Просто дурной. Мутный, туманный, неясный, вот и дурной.

– Но ведь что-то его сделало дурным, если вы его таким называете.

– Что-то значит сделало. Бывают у людей дурные сны? Чем я хуже? – Меня раздражало, что он так акцентировался на слове «дурной». Ещё раз пожалев, что вообще употребил это слово, я решил ему рассказать то, что мне приснилось.

Как только я закончил рассказ, он записал что-то в свой блокнотик, почесал подбородок, а потом, снова обратив внимание на меня, высказал свою версию происходящего:

– Да. Сон, правда, дурной. Скорее всего, к вам начала возвращаться память и это хорошо. Обычно проходит больше времени перед тем, как люди начинают вспоминать хоть что-то.

– Вы знаете что произошло? – На секунду мне показалось, что он знает причины того, что сюда меня привело. Наверняка обстоятельства произошедшего были записаны в какие-нибудь базы данных.

– Я не уверен, что сейчас вам стоит это рассказывать. Думаю, когда придёт время, вы вспомните всё сами. Выздоравливайте. Я вас ещё проведаю сегодня, а пока, отдыхайте. – Встав со стула, он направился к двери так, словно больше не собирается сюда возвращаться.

– Пожалуйста, расскажите, что же всё-таки произошло?

– Пациент, отдыхайте. Вы всё вспомните в ближайшее время, а сейчас у меня много работы. До-свидания.

Дверь хлопнула, хлопнула и надежда ответить на главный вопрос, который завоевал звание «вопроса дня» – что со мной произошло? Возможно, его не беспокоят последствия того, как сейчас на меня может подействовать информации о произошедшем со мной. Наверняка он понимает, что если ответит на вопрос, то это, скорее всего, приведёт не к тому, что я останусь переваривать новую информацию и довольствоваться её, а начну задавать вопросы, поводом для которых будут его ответы.

Желтое пятно, вокруг которого уже не первый раз крутятся мои размышления, кажется ярче, временами кажется, что оно остаётся единственным цветным объектом в палате. Дверь скрипит, отрывая меня от пятна. Врач решил вернуться, его замучила совесть, и он решил мне всё рассказать и ответить на возможные вопросы? Нет. Зашла женщина, одетая в бежевое повседневное платье, с крашеными в чёрный волосами и лёгкой сединой на корнях. Увидев ближе её голубые глаза, я сразу понял – она моя мать.

– Здравствуй сынок. Как себя чувствуешь?

– Привет мам… Хорошо. Я тебя не помню, я ничего не помню. Но когда тебя увидел, я сразу понял, что это ты. – Слова прозвучали сами по себе, я и сам толком не понял, почему я сказал всё именно так, а не иначе.

– Я сильно волновалась за тебя… Ты так долго не приходил в сознание, что я уже отчаялась. Я так счастлива, что ты проснулся. Я каждый день молилась о твоём выздоровлении. Господь меня услышал.

– Мам… Что со мной произошло? Как я здесь оказался?

– Сынок, ты попал в аварию и сильно пострадал. Тебя увезли на скорой помощи. Я плакала тогда всю ночь. Врачи сказали, что шансов на то, что ты выживешь мало, и не стоит теплить себя надеждами на твоё выздоровление, но ты выздоровел и сейчас со мной разговариваешь…

Её щёки покрылись блестящими линями, а глаза приобрели мокрый блеск. Но я не могу сказать, что она плакала. Когда люди плачут, они всхлипывают, с трудом произносят слова, закрывают ладонями лицо. Она же спокойно смотрела, просто из глаз текли слёзы, временами они попадали на складочку лица, образованную улыбкой – и протекали по её губе. Она приложила ладонь к моей щеке, а глаза у меня закрылись сами собой.

2

Я закрыл за собой дверь и вернулся сначала к своей кровати, а потом подошёл к окну. Меня водили на терапию. Со мной работал психолог и спрашивал, как выглядит моя мать, а я ему в подробностях описал (он явно не ожидал такого ответа), потом женщина с серыми глазами пыталась простимулировать мои детские воспоминания. Она описывала много возможных, распространённых ситуаций, которые случаются в детстве. Рассказывала про свои школьные годы и намекала, что подобное наверняка случалось и мной. Если верить ей, то она пример того, как не стоит учиться в школе. Хотя, может быть, это всё лишь её уловки, а как было на самом деле – она бы не рассказала. Но что-то она рассказала, и это было о первой сигарете. Она её выкурила за школой, когда была в шестом классе. Тогда она влюблена в восьмиклассника, имени его я не запомнил, разве что, он был самый спортивный из всех старших классов и занимался боксом.

Однажды она смогла с ним заговорить, и он позвал её покурить. Для неё это слово пока означало лишь что-то новое, запретное, а как всё запретное, слово «курить» её манило. Так уж устроена психика человека. Он протянула ей сигарету, а она не смогла отказать, так боялась, что он отвергнет её. Именно с ним, спустя два года она впервые напилась и не ночевала дома. У неё с ним были отношения, которые закончились вечером на дискотеке. Он не знал, что она туда придёт и она этого не знала тоже, так уж вышло, что вечер планировался практически по минутам, а в итоге его стало нечем занять. Она пришла на дискотеку, чтобы обрадовать «любимого», но обнаружила его в объятиях девицы, которая учились с ней в шестом классе, а потом была переведена в другой класс. О своей первой сигарете я так и не смог ей рассказать. Всё это время, пока я был на терапии и после, меня мучило странное чувство. Мне чего-то не хватало, что-то я очень сильно хотел, но что именно, понять было сложно.