Читаем Ц-41. Из записок разведчика онлайн бесплатно

Едва автобус свернул направо, как лес сразу же расступился, и дорога побежала вниз, навстречу ослепительно яркой долине. Солнце пробилось сквозь плотные облака и вызолотило долину, сады и белоснежные украинские хаты. А дальше опять густая зелень карпатских лесов и до самых туч — горы.

— Дом отдыха? Нет, недалеко. А пока, добро пожаловать! — гостеприимно пригласила нас полногрудая хозяйка сельской закусочной.

Пришли местные селяне, и небольшой зальчик закусочной сразу ожил. Начались расспросы, знакомства.

— Вы из Вологды? Добре! У вас ведь тоже богатьски леса…

— Урал? Урал — дуже гарно!

— Що? Из Рязани? — удивился седой дед. — Ни, правда? Олесько, гей до Миколы, нехай ту писульку тащит… Да швидче…

Совершенно неожиданно мы, двое рязанцев, оказались в центре внимания. Все приставали к деду и к нам: в чем дело? Но дед только многозначительно отмалчивался да слегка косился на висевшую на его груди до неузнаваемости затертую медаль. А мы в недоумении пожимали плечами.

Но вот появился Микола, молодой парень лет девятнадцати, и протянул мне желтую, полуистлевшую бумажку с еле заметной карандашной записью. Мы не без труда прочитали:

Всего лишь минуту назад бурливший зал притих — куда делось оживление. Все опустили глаза, будто были виноваты перед неизвестным майором. А стенные часы-ходики тревожно отстукивали: «Вот так, вот так, вот так…»

— История! — нарушил, наконец, тишину кто-то.

И сразу все заговорили:

— Он погиб?

— Где же дневники?

— Интересно, жив ли тот, кто хранил все это?

А дед самодовольно улыбался в седые усы: «А, мол, какой новостью вас угостили! Не ждали!»

А в глазах лукавые искорки… Сразу видно — что-то еще знает.

Мы вдвоем не поехали в дом отдыха, на несколько дней остались в селе. История с Блохиным захватила нас. Решили искать.

Седоусый с Миколой повели нас в сельсовет. Там нас долго расспрашивали, кто и откуда, куда и зачем. А когда дед удостоверился, что мы «совсем свои» и один из нас журналист, он вскочил со стула и, увлекая за собой Миколу, по-военному строго приказал нам:

— Гей за мной, хлопцы!

Оказалось, что письма Блохина хранятся у деда…

Совсем недавно Микола, его сын, во время пожара в одинокой лесной сторожке обнаружил оцинкованный патронный ящик. В нем и оказались эти записи.

— Берите, хлопцы, и храните, — проговорил дед, строго глядя нам в лицо. — Бачьте, який был вояка… Гарный!

Голос деда дрогнул.

— Царствие ему небесное! А дневники… Схема, вот она, бачьте, сами ищите, где похованы.

Мы поехали в Коломыю и по схеме без особого труда разыскали дневники.

Весь отпуск прошел за разбором рукописей.

Когда была прочитана последняя страница, мы решили опубликовать дневники, нарушив несколько хронологию записей.

Я схвачен!

Неужели гитлеровцы напали на след нашей ловушки?

Эх, и почему не уничтожили эту гадину Хламовского! Наверняка все это дело его рук…

А с жизнью расставаться все-таки жаль, жаль!

Милая Оленька! Ты помнишь, как мы встретились с тобой впервые?

Я как сейчас помню.

Большая школа, занятая под госпиталь, на Советской площади в Рязани… Я на костылях стою у стены и наблюдаю, как молоденькие девушки роют бомбоубежище…

И вдруг в нескольких шагах от меня прошла неземной красоты девушка. Будто из сказки. Это была ты… Вместе с подругой вы несли на носилках песок. Я просто онемел от восхищения. И уже в следующий момент готов был бросить костыли и бежать за тобой…

У меня захватило дух, когда я увидел тебя и назавтра. Но тебя окликали со всех сторон такие же, как и я, раненые, только побойчее на язык, а «ходячие» даже пытались завести знакомство.

Ты сама заговорила со мной! Помнишь, я уронил из рук спички, а нагнуться за ними не мог, и беспомощно топтался, скользя на разъезжающихся костылях. Ты заметила это, опустила на землю носилки и подошла ко мне. С этого все и началось…

Сейчас ты, милая, ждешь меня, надеешься. А я вот в беде…

Наш человек, который работает здесь, приносит мне бумагу, карандаш. Он рискует жизнью, подставляет голову под пулю. И от этого еще больнее. Но не писать я не могу.

Я часто, Оленька, говорю с тобой во сне и наяву. Только ты голоса моего не слышишь. Он тонет здесь, в этой проклятой камере.

Стоп, милая, шаги в коридоре. Наверное, опять на допрос…

Снова били и пытали, где партизанские бригады.

Конечно, молчал.

Но меня мучает не это, другое: как это все случилось?

…По заданию нашей разведки я пробрался в шпионскую ставку фон Эгарда и «выдал» им данные о партизанах. Разумеется, эти данные были устаревшими или такими, которые не представляли особого секрета. А вскоре фон Эгард поручил мне вернуться в отряды под видом бежавшего из лагерей советского военнопленного и установить связь с немецкими агентами. Разведцентр уже давно не получал от них никаких сведений.

И вот я в партизанском краю. Постепенно устанавливаю связь и отбираю у разведчиков врага сведения, предназначенные для передачи в ставку Эгарда. Делалось это так. После обмена паролями я оставлял шпиону крохотный блокнотик, выданный мне немецкой разведкой, и просил записать мне на память его «любимую песенку», которая заключала в себе данные о партизанских отрядах, их командирах, вооружении. При этом разведчику не всегда удавалось зашифровать нужные данные: текст и размер песни стеснял, не давал простора. Тогда неподходящее слово заменялось другим. Затем блокнотик снова возвращался мне, и я давал шпиону инструкции из центра.

Вот этот «песенный сборник» я и должен был доставить в ставку Эгарда.

Все шло хорошо. Мне оставалось отобрать сведения только у одного агента — Хламовского. Он обосновался в самой дальней от главного партизанского штаба бригаде. И вот я пробрался туда. Разыскал склад боеприпасов, где пристроился Хламовский. Захожу в землянку командира, представляюсь:

— Артиллерийский техник Коршунов. Прибыл для оказания помощи, если в таковой нуждаетесь.

— Очень приятно! — поднялся мне навстречу бородатый, молодой еще человек.

Еще двое остались сидеть на нарах.

— Правда, пока был в плену, малость подзабыл свою специальность, но как-нибудь справлюсь, — добавил я, оглядываясь при этом по сторонам.

Эти слова были моим адресным паролем, на который в удобный момент должен был объявиться агент.

— Ничего, вспомнится, — протянул бородатый.

Один из сидящих на нарах беспокойно заерзал.

— Знакомьтесь, — взял меня бородач под руку. — Попов, начальник особого отдела.

Я отметил про себя отличную работу нашей разведки: уже успели сообщить из главного штаба.

— А это — Хламовский, старшина обоза, — указал командир на худощавого, пожилого человека.

Я похолодел. Передо мной сидел опытный провокатор немецкой разведки! Вот, где мы встретились с ним! Совсем не ожидал. А он — тем более.

Несколько лет назад, когда я находился во фронтовом тылу у немцев, меня не без основания заподозрили, что я — подставное лицо. Бросили в камеру, пытали. Я не сдавался и твердил, что душой и телом предан империи Гитлера. А этот тип, сидевший в одной со мной камере, напутствовал меня, чтобы я ничего не выдавал немцам, стойко держался перед палачами. И все твердил, что он тоже коммунист и умрет, но не предаст своих…

— Здравствуйте, товарищ Хламовский, — задержал я в своей руке его трясущуюся ладонь.

Он был бледен, как полотно, нижняя губа мелко дрожала. Горлом он делал глотательное движение, словно силясь проглотить подступающий комок. Но вот Хламовский овладел собой и даже улыбнулся:

— Очень приятно познакомиться!

…Вечером мы встретились. Он, конечно, понимал свое положение и откровенно сказал:

— К чему эта комедия с песнями? Лучше скажите: когда собираться на виселицу?

Я ответил, что это будет зависеть от него. Напишет песню — поживет, а откажется — может рыть себе могилу сейчас же.

И он трясущимися руками записал мне в блокнот слова популярной «Катюши».

Все эти «песни» мы по своему «обработали» в главном партизанском штабе. Осторожно извлекли из блокнота листочки, переписали их заново, удалили из них «неугодные» нам слова и тем исказили данные о партизанских отрядах. «Обработанные» таким образом песенки мы аккуратно пришпилили в блокнот — комар носа не подточит. И я отправился с зашитым в ватник «песенником» в шпионскую ставку фон Эгарда.

В ставке меня принял какой-то майор. Передал блокнотик для расшифровки и принялся расспрашивать о моих впечатлениях, о боевой жизни партизан в Карпатах. Внезапно зазвонил телефон. Майор взял трубку и помрачнел. Не успел он положить ее, как двое дюжих молодчиков завернули мне руки и поволокли в подвал…

Ах, как жаль, что мы не взяли сразу же Хламовского!

Несомненно, это он успел предупредить. А наши проморгали, плохо следили за ним.

А может я ошибаюсь?

Нет, не должно быть!

…Опять шаги. Кончаю, на сегодня хватит…

…1943…

Недавно немного поцарапало. Лежу в партизанском лазарете.

Времени свободного уйма. Пользуюсь случаем и возобновляю свой дневник. Многое, очень многое припоминаю с трудом — некоторые детали память уже растеряла. Правда, не обо всем из моей новой профессии и писать можно. Я расстался с музыкой, оставил дирижерство и сделался… разведчиком.

Сейчас становится смешно, когда вспомнишь, как это случилось…

Зима. Полк выдохся на марше. Ребята едва добрались до теплых хат, как тут же свалились замертво. Изморились. Командир полка вызвал меня и приказал с двумя музыкантами нести дозор у перелеска, что в километре от деревни.

Заняли мы пост, сидим. Кругом тишина. Дремлют деревья. Месяц будто запутался в ветках сухой березы, висит над головой, подсматривает…

Вдруг слышу: справа снег поскрипывает. Толкаю бойца. Тот недоуменно пожимает плечами: мол, никого, как будто, нет. Прислушиваюсь снова — кто-то идет. Поднялся и осторожно направляюсь в сторону подозрительного шороха. И вдруг вижу: из кустов вышел человек и торопится в сторону деревни.

— Руки вверх! — кричу ему.

— Ты что, с ума спятил? — спокойно отвечает он мне по-русски. — «Руки вверх…» Так свои своих перестреляем, немцам никого не оставим…

— Руки вверх! — уже не так уверенно повторил я.

— Вот болван попался! — выругался он и смело направился прямо на меня. — Я те вот вмажу промеж глаз, будешь у меня знать!

Я оробел. Стою и не знаю, что делать. Не успел опомниться, как он метнулся на меня и одним ударом свалил в снег. С ужасом почувствовал я железные пальцы на своем горле.

Отчаянность положения мигом отрезвила меня. Я изо всей силы ударил ему коленом в низ живота. Он на секунду выпустил меня… И мы закружились в снегу.

Тем временем подбежали свои.

За поимку крупного шпиона командование объявило нам благодарность.

Спустя несколько недель мне удалось привести еще одного «языка» — немецкого офицера, — и я был награжден орденом Красной Звезды. С тех пор меня уже никто в полку не окликал шутливым «капельдудка», а все почтительно величали «специалистом по языкам».

Вскоре мне предложили принять взвод пешей разведки.

В 1942 году, когда я был уже начальником разведки полка, меня вызвали в штадив.

— Вы знаете нашу Спортсменку? — спросил меня человек в штатском.

Я утвердительно кивнул.

Это была сотрудница разведотдела штаба дивизии. Звали ее почему-то Спортсменкой. Мне дважды пришлось переводить ее через передний край. Вот и все, что, собственно, я знал о ней. Да, пожалуй, и едва ли кто другой знал о ней больше. Даже у всегда сдержанных разведчиков она слыла молчуньей.

— Понимаете, товарищ Блохин, нас интересуют данные о немецких частях, стоящих поблизости. Не найдется у вас человека из Кургановки. Ее бы там пристроить…

Я ответил, что такого разведчика у нас нет. Но есть один мальчик Саша, позавчера пришел с той стороны. Принес нам полевую сумку немецкого офицера. Говорит, русский военнопленный послал. А в медсанбате лежит раненый солдат нашего полка, как раз из Кургановки. Сразу опознал мальчишку. Так что нет никаких сомнений в надежности маленького проводника.

— То, что у вас таких сомнений нет, нас еще не убеждает, товарищ Блохин, — иронически заметил человек в штатском. — В таком деле надо действовать наверняка, не доверяться первому попавшемуся.

Мое предложение было отвергнуто.

Но у меня закралось сомнение…

«В последнее время противник безошибочно накрывает огнем наши батареи, постоянно обстреливает командные и наблюдательные пункты. И из каких? — из дальнобойных орудий. Прямо «в яблочко» кладет. Не успеем сменить позицию — уже засек… Не Спортсменка ли этому виной?»

…Темной дождливой ночью мы сидели в блиндаже — Спортсменка, старшина Моргунов, человек в штатском и я. Еще раз уточнили маршрут, сверили часы. Пора.

Впереди Моргунов, за ним Спортсменка, я — последним. Человек в штатском остался в блиндаже. Миновали проволочные заграждения, прикрывавшие подход к обороне со стороны болота, начался низкорослый кустарник, а дальше — топь…

Через два часа на небольшой полянке сделали привал. Спрашиваю спутницу, не устала ли.

— Что вы! — шепчет она мне на ухо. — В таком деле не устают.

Продолжаем путь.

…Вот мы и на той стороне. Впереди еле различимы силуэты домов спящей Кургановки. Спортсменка точным движением скинула плащ-палатку, передала ее мне и, не по-женски крепко пожав руку, свернула с тропы вправо, к огородам. Мы провожали ее глазами.

От ближайшего куста вдруг отделилась тень и направилась в нашу сторону. Моргунов вскинул автомат.

Спортсменка удалялась от нас, тень приближалась… Вот она совсем рядом. Это был Саша. Я обхватил его обеими руками, отпустил и легонько подтолкнул в спину.

Он пошел по следу Спортсменки.

Прошло десять дней. Настал срок возвращения разведчицы. Мы опять сидели с Моргуновым на болотной поляне и ждали.

Но она не пришла.

Не вернулась она и на следующий день. Не было и Саши.

И только спустя неделю Спортсменка перешла наш передний край без предупреждения.

А несколькими часами позже, запыхавшийся, возбужденный, прибежал Саша.

— Спортсменка пришла не одна, — заикаясь от волнения, проговорил он. И зачастил, как из пулемета, видно боясь, что его перебьют: — Кого-то привела с собой… По дороге целовались…

Саша рассказал и многое другое. В Кургановке у Спортсменки оказались знакомые.

«А человек в штатском требовал проводника?..» — невольно подумал я.