Читаем Тесные комнаты (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Действие романа разворачивается в "маленьком городке в горной глубинке" штата Западная Виргиния. Главный герой Сидней Де Лейкс выходит из тюрьмы, куда он попал по обвинению в непредумышленном убийстве своего друга. Сидней не простил самого себя, но судьба дает ему шанс начать новую жизнь: он получает работу ухаживать за молодым инвалидом Гаретом Уэйзи, который после загадочной катастрофы страдает странным психическим недугом. Несмотря на сложный характер Гарета Сидней вполне счастлив жизнью в его доме, однако, как начинает постепенно выясняться, все поворотные события в жизни Сиднея подобно нитям ведут к одному единственному человеку - его заклятому врагу еще со школьных времен, изгою общества Рою Стёртеванту, который не может простить ему старых обид. Сидней знает, что они неизбежно должны сойтись лицом к лицу, потому что их темная взаимная вражда является на самом деле совсем не тем, чем кажется.

Джеймс Парди

Джеймс Парди

Тесные комнаты

Джеймс Парди

Тесные комнаты

Перевод А.Седов

Человеческий эмбрион находится в утробе в свернутом положении, ноздри его прижаты к коленям. С наступлением смерти зрачок широко раскрывается.

Ванс Де Лейкс невыносимо долго дожидался в приемной у доктора Ульрика. Еще немного и он был готов окончательно растерять мужество и уйти оттуда прочь. От запахов карболки, хлороформа и всего этого больничного букета у него и так постоянно начинала кружиться голова, а тут еще он то и дело невольно пробегал глазами по цитатам на обложках двух медицинских томов, стоявших на видном месте, и эффект от этого был таким же.

Журналов в приемной было всего ничего, да и те могли бы заинтересовать разве что фермеров. Нешенл Географик был единственным чтивом, которое Ванс взялся пролистать, однако и "Южные моря сегодня" и "современные Эскимосы", равно как и заметки про исчезновение буревестников, откровенно говоря, не слишком его занимали.

- Я насчет Сиднея, - выпалил Ванс, едва перед ним появился доктор, устремивший на него пристальный взгляд из-под сросшихся бровей и приветственно протянувший руку, которую Ванс не пожал единственно потому, что просто был не в состоянии ее заметить.

Следуя за доктором в его кабинет, Ванс бросил быстрый взгляд в комнату, что находилась слева, и заметил там довольно молодого парня, (тот показался ему знакомым, возможно работал на шоссе, где Ванс его и видел) который во весь рост вытянулся на кушетке: его руки были в несколько слоев замотаны бинтами.

- Я всего на минуту, док, - заговорил Ванс. В руках он держал большую соломенную шляпу, которой обычно спасал голову от августовского солнцепека, но сегодня, торопясь поскорее попасть к доктору, он совершенно про нее забыл и таскал с собой как посылку.

Довлевшие над ним недавние известия, больничные запахи и замеченный мельком парень в кровавых повязках - все это, сложившись вместе, оказало на Ванса такое действие, что земля пошла у него из-под ног, однако доктор, не дав ему упасть в обморок, расторопно пригнул ему голову и подставил под нос флакончик с резким запахом.

- Речь о Сиднее, док, - произнес Ванс, подняв голову и беспомощно глядя на врача. - Он вернулся домой... Только ничего не говорите, док... Все хорошо... Он отбыл наказание. И теперь свободен.

Вот так все и началось. Отсидев в тюрьме, Сидней вернулся домой в наш городок, чистый перед законом, но не простивший самого себя. До тюрьмы он был здоровенным детиной и благодаря своей непомерной комплекции выглядел старше своих лет. В пятнадцать ему, случалось, давали возраст призывника.

Теперь, после заключения, он стал казаться значительно меньше и моложе. Он смотрелся практически ровесником своего младшего брата Ванса, которому было двадцать.

После того как Сидней вновь поселился в родных стенах, у него появилось обыкновение заходить временами в спальню к брату c таким видом, словно он хотел о чем-то его спросить: он уже приоткрывал рот, казалось, решившись задать вопрос, однако всякий раз, как он пытался заговорить, он краснел, словно его отхлестали по щекам. Он вообще все время ходил так, словно нахватал пощечин. В итоге, не собравшись с духом ничего сказать, Сидней лишь устремлял на Ванса такой взгляд, как будто тот был главным виновником всех его мучений.

- Это-то и обиднее всего, - объяснял теперь Ванс доктору Ульрику. - Сидней никуда не выходит и никого не хочет видеть, но и сидеть со мной ему тоже никакой радости...

- Так или иначе, давить на него незачем, - резонно заметил доктор, закуривая одну из своих помятых черных сигарет, которые он дымил уже добрых лет сорок. - Повремени пока что-либо делать, Ванс. Часто это бывает лучшим средством решения проблемы. Большинства проблем. Постарайся не забивать себе всем этим голову. Это мой тебе совет.... Ну а Сидней, пусть он как-нибудь ко мне заглянет.... Скажи, чтобы приходил в любое время. Сам же пока даже не пытайся ничего предпринять. В любом случае, единственное что ты сейчас можешь, это просто дать ему почувствовать, что он по-прежнему твой брат...

- Не я ли навещал его за решеткой, - заговорил Ванс, словно оправдываясь. - Кто еще мотался бы к нему каждую неделю в такую чертову даль... А он мне и спасибо не сказал!... Только об одном и спрашивал, как там Гарет Уэйзи. (Так звали жившего по соседству юношу, который попал в серьезную аварию примерно в то же время самое, когда Сидней угодил в тюрьму).

- Но пойми Ванс, вернулся-то он к тебе!.. К тебе, а не к Гарету...

Ванс притих. Доктор Ульрик умел успокаивать собеседника, причем, он добивался этого не путем слов - говорил он мало - но тем, что сам всегда сохранял полную невозмутимость. Кроме того, он принял большинство родов на двадцать пять миль вокруг, и, возможно, в этот миг оба они мимолетом вспомнили, что и Ванса и брата тоже извлек на свет он.

По большому счету, для многих пациентов доктор Ульрик был ближе родного отца. Не в меру близок, как часто думал сам доктор. Пожалуй, это и было причиной его бессонниц.

Я через чур всем близок, громко вырвалось у него однажды, после лишнего стаканчика черничного вина, которое он сам делал у себя в подвале. К семидесяти годам лицо его стало чем-то напоминать дверь, наглухо заколоченную в покинутом доме. Глаза его оставались как раньше ясными, может быть даже яснее, чем прежде, зрачок все так же метал молнии, но в целом его лицо сделалось похожим на лицо человека, у которого больше не осталось никаких надежд и ожиданий. Его повседневная жизнь всецело состояла из врачебных забот, которыми он был поглощен так же, как утопающий видом берега. Он и в самом деле был нужен своим пациентам как воздух, а потому его самоотдача больным была для него не обязанностью, а жизненно важной необходимостью. И хотя его руки были уже слишком нетвердыми, чтобы принимать роды (а репутацию ему главным образом заслужило именно его акушерское умение) он все равно без устали трудился с утра до вечера, помогая больным и отчаявшимся. Окружавшие его дом поля, площадью много акров, он сдал в аренду фермерам, которые засеяли их кукурузой. В самом этом зрелище растущей кукурузы - летом все высоко вздымающей отяжелевшие от початков стебли, а осенью и зимой убранной золотыми снопами - было для него нечто особенное, отчего в душе его оно занимало почти такое же важное место, как его пациенты.

В середине августа доктор, бывало, забредал далеко в кукурузные поля и, казалось, слушал там, как качаются на ветру стебли.

В ночь, когда Сидней Де Лейкс застрелил Браена МакФи в таверне Извитый Кряж, доктор Ульрик едва взглянул на тело юноши, лежавшее в опилках на полу. Все его внимание было приковано к стрелявшему: выпрямившись во все свои шесть футов три дюйма роста, Сидней стоял, вжавшись спиной в стену, выгородив вперед грудь, чуть подняв вверх ладони и истекая ледяным потом, струившимся у него по лбу и верхней губе так обильно, как будто ему на голову лилось из водосточной трубы.

Доктор открыл сумку, велел застывшему с белыми губами бармену подать стакан воды, достал конвертик с порошком, и, отсыпав часть его содержимого в стакан и перемешав, силой влил это снадобье через стиснутые зубы новоиспеченного убийцы, который тут же уронил голову ему на руку, словно хотел ее поцеловать, а может и укусить. С того самого дня, доктор не видел Сиднея четыре года.

Двадцатилетний Браен МакФи наставил на Сиднея дуло и пригрозил спустить курок потому что он, предположительно, чем-то его оскорбил в разгаре ссоры, которая произошла у них в тот день на охоте, незадолго до того, как они оказались в таверне Извитый Кряж. Сид, который, разумеется, тоже был при оружии, выстрелил (как потом заявил его адвокат) не нарочно, или, по крайней мере, в целях самообороны, когда увидел, как Браен в него прицелился, и пуля попала юноше в левый глаз, убив его наповал.

На суде, на вопрос прокурора сожалеет ли он о содеянном, Сидней вначале ответил "нет, не сожалею", и адвокату пришлось потом сочинять его словам объяснение, ссылаясь на "эмоциональное потрясение" подзащитного, однако позже, на перекрестком допросе, у Сиднея вырвалось иное признание: "Он месяцами меня преследовал, донимал, выматывал душу... Мне не жалко, что все это уже позади... но я всем сердцем... был привязан к Браену МакФи...". (Это заявление он тоже сделал неожиданно для адвоката и без всякого на то совета.)

Еще больше осложнив свое положение, Сидней отказался поведать не только суду, но и собственному защитнику какого рода действиями его донимал Браен, и сообщить в чем именно заключалась причина его ссоры с убитым юношей. Сидней еще очень долго отказывался говорить о том выстреле, поэтому никто не мог дать происшедшему объяснения, даже его брат Ванс, для которого вся эта история так и осталась мрачной загадкой.

И вот, Сиднея отправили в тюрьму за убийство. Проведя в заключении примерно месяца два, он прислал доктору Ульрику письмо. В нем не было ни приветствия, ни прощания, только одна единственная строчка: "Приглядите, чтоб из Ванса вышел путный человек". (подпись) Сидней Де Лейкс.

Все, кто знал братьев, говорили, что для Ванса Сидней был смыслом и радостью жизни, но это было ясно и без слов, достаточно было на них взглянуть. Как-то раз, в начале охотничьего сезона, доктор Ульрик видел, как Ванс зашнуровывал Сиднею башмаки. Умиротворенное лицо мальчика напоминало выражение иных пациентов, когда им оказывали уход. Это привело доктора в замешательство.

На следующий день, вернее, на следующее утро после того как Сидней убил своего товарища по охоте, Ванс не отважился вернуться домой. Брата его уже отправили в тюрьму, и ему было стыдно показаться на улицах. Вначале он хотел незаметно приютиться на одной из черных скамей в стенах Первой Пресвитерианской Церкви, однако пришел к мысли, что даже там люди станут на него глазеть, либо истолкуют его присутствие показной набожностью. Потом он на время нашел себе убежище в дебрях кукурузного поля за домом доктора Ульрика. Его успокаивало, как покачиваются на ветру стебли и как светятся окна докторского дома. Однако опустившаяся на поле туманная сырость (та ночь выдалась достаточно холодной для августа) и пробежавшая по его башмакам крыса, а вместе с этим и ужас вернуться в пустые стены их родного жилища, заставили Ванса подняться по ступенькам заднего крыльца докторского дома и постучаться в сеточную дверь.

- А я гадал, когда ты появишься, - только и сказал доктор Ульрик. - Проходи, что стоишь...

Еще одной своеобразной чертой доктора Ульрика было то, что при всей своей сердечности, сострадательности и полной самоотдаче пациентам, почти никто и никогда не видел, чтобы он улыбнулся. Лицо его, конечно, не было ожесточенным или желчным, но все же, иные говорили (возможно ошибочно) что на нем лежал отпечаток некоей разочарованности.

Все это время Ванс крепился и не давал себе расплакаться с твердостью и волевым усилием человека, который задумал повеситься хоть на гнилой нитке, но теперь, когда он вдруг оказался сидящим в лучшем кресле в доме, в компании мирно покуривавшего доктора и в окружении загородной тишины, что нарушалась только стрекотом кузнечиков и сверчков, из его угла все громче стали раздаваться отрывистые судорожные всхлипы.

Помимо обыкновения курить черные импортные сигареты, еще одним любимым делом доктора было вести разговор с собеседником, обращаясь скорее ни к нему самому, а ко всем и ко всему вокруг, вне зависимости от того, с каким пациентом он общался. Не секрет было и то, что он вовсю разговаривал со своим котом, причем его пространные речи - как правило на медицинские темы - были тем значительнее, что он прочитал почти все пять тысяч книг, составлявших его библиотеку, что была рассеяна повсюду в его пятнадцати комнатном доме с колоннами.

Ванс навсегда остался благодарен ему за то, что в ту ночь доктор говорил с ним не о выстреле и не о его брате, а о хлебе, и что по поводу его рыданий он не заметил ни слова -- только когда они стали совсем уж безудержными, вышел в соседнюю комнату и принес хирургическую повязку, "чтобы ты в нее выплакался, Ванс".

После чего, доктор повел дальше свой рассказ (который Ванс слушал, глотая всхлипы) о том, как хлеб, в качестве материала для компрессов и другими способами, использовался в медицинских целях начиная с самых давних описанных в истории примеров до наших дней. Хлеб размачивали в воде и в масле, либо розовой воде, для лечения абсцессов (слушая эти сведения, Ванс после каждой одной-двух фраз кивал головой). Хлеб, пропитанный вином, веками применялся в качестве средства при ушибах и растяжениях; твердые хлебцы, или морские сухари, которые готовились из растолченного и вновь выпеченного хлеба, помогали при кишечных расстройствах. Вымоченным опять же в вине, его прикладывали к опухшим глазам (быстрый взгляд на безутешного юношу). Страдающим параличом, размоченный хлеб давали сразу после купания либо натощак. Пропитанные сильным уксусом сухари использовали для размягчения мозолей на ногах...

- Разрешите мне остаться у вас, док! - наконец не выдержал Ванс. - Не знаю, как я вернусь домой один.

И не дожидаясь ответа на свою мольбу, брат Сиднея воскликнул: "Думаете, его отправят на электрический стул?"

-- Нет, я так не думаю, - немедленно ответил доктор.

-- О, спасибо, спасибо, что вы это сказали, - прошептал Ванс.